В гляделки с бездной

      Утром она обнаружила путь на свободу символично закрытым. Поднос с завтраком опять высовывался из отверстия в двери — вероятно, Малфой понял, насколько удобнее, когда обслуживанием неблагодарной пленницы занимается эльф. Гермиону это полностью устраивало: она собиралась принять ванну, о которой мечтала ещё ночью. Чем чёрт не шутит, вдруг там её наконец посетит блестящая идея, как у блестящих идей было заведено ещё со времён древней Греции. После двух бездарно упущенных возможностей добыть палочку ей просто необходим хоть какой-нибудь план. Иначе останется только изводить себя мыслями о ребятах, гадая, чем завершилась битва в Хогвартсе.       Гермиона передвинула ванну под умывальник, поставила рядом Ведро, расстелила на полу покрывало и сбросила на него одежду. Отметины от плети исчезли; лица она без зеркала не видела, но, судя по ощущениям, а точнее, их отсутствию, ушиб тоже исчез. Переступив через медный бортик, она изучила крепления умывальника: хорошо, он держался не на магии, а на крючках. Гермиона убрала на полку крышку, сняла увесистый бачок со стены и наклонила: в ванну хлынул бесконечный поток, как из рога изобилия, — это здорово экономило время. Всего полминуты спустя она уже расслабленно лежала в горячей воде.       Без Малфоя эта процедура обладала всеми полагающимися целебными свойствами, в мышцах и нервах таяла память о Круциатусе, в голове прояснялось, и положение постепенно переставало казаться таким уж безвыходным. Как минимум, сейчас на свободе разгуливал Гойл, которому известно, где её держат. Гермиона не надеялась, что он покинет безопасный Мельбурн и вернётся в Англию, — да и вряд ли Гойл обладал талантом Малфоя создавать портключи или осваивать магловский транспорт, а аппарировать на такие огромные расстояния нельзя, — однако послать оттуда сову ему вполне под силу, пусть лететь той придётся и долго.       Ночью Гермиона без раздумий отмела идею, что он мог бы поделиться какой-то информацией с Гарри, но если он достаточно разозлился на друга-предателя… Вот только чем именно Гойл мог поделиться? Если на доме и правда заклятие Фиделиуса, передать кому-то адрес Гойл не сможет, он не Хранитель тайны. К тому же, по словам Малфоя, адреса Гойл и не знает. А каких-то особенных примет у местности вокруг дома, увы, нет — типичное для Англии побережье. Разве что он пошлёт воспоминание, которое теоретически можно использовать для аппарации. Но Гермиона очень сомневалась, что это выполнимо, даже если допустить, будто Гойл умеет извлекать воспоминания: едва ли защита Фиделиуса считалась бы такой надежной, будь её возможно обойти, просто посмотрев воспоминания того, кто посещал скрытое чарами место.       Интересно, как Гойл вообще сюда попал и почему Малфой решил с ним связаться? Так соскучился? Или это сам Гойл связался с ним? Как недавно жестоко напомнил ей Малфой, почтовым совам адрес ни к чему. И чары Фиделиуса для них не помеха.       Гермиона попробовала представить, каким образом Малфой привёл сюда приятеля, не называя тому адреса. Договорился о встрече где-нибудь в другом городе и уже оттуда аппарировал с ним к дому? Рискованно, ведь на месте встречи могла поджидать засада, если бы Гарри или Пожиратели устроили ловушку с Гойлом в качестве приманки. Осторожный Малфой должен был предположить такую возможность.       «С его талантами он мог прислать другу портключ».       Еще более рискованно — мало ли кто воспользуется этим портключом и попадет прямо к убежищу. Хотя в том руководстве упоминался какой-то персональный... Жаль, она не успела прочитать.       Но в любом случае, раз Малфой так спокойно отослал обиженного Гойла, даже не стерев память, значит, был уверен, что никаких важных сведений тот не выдаст. Нет, пожалуй, не стоит ждать чудесного появления Гарри и Рона, она может рассчитывать только на себя.       «Как будто ты когда-либо рассчитывала на кого-то другого».       Гермиона приподняла из воды левую ногу и положила на бортик ванны, рассматривая браслет. На свежую голову упрямый отказ от переезда в комнату выглядел еще более неразумным — сейчас она сообразила кое-что, о чем не задумалась ночью: для переселения ее из погреба надо сначала снять браслет или изменить настройки, увеличив радиус, а для этого наверняка нужна палочка. То есть она умудрилась упустить целых три возможности. Впрочем, после эффектной — с огоньком — демонстрации беспалочковой магии на месте Малфоя она бы точно подстраховалась: напоила пленницу усыпляющим зельем или вырубила заклинанием с безопасного расстояния, прежде чем возиться с браслетом. Ну, у неё будет шанс это проверить, если Малфой всё же решит забрать «свою сучку» в дом, как грозился.       Гермиона непроизвольно поежилась в горячей воде, припомнив, как он произнёс «моя». Малфой ведь думал, что она без сознания, те слова не предназначались для её ушей, и от этого понимания сейчас вдруг стало не по себе. Насколько глубокий смысл он вкладывал в своё дурацкое местоимение? Гермиона частенько обзывала его маньяком или психом, но раньше не думала так всерьез. Считала слегка двинутым, точно не полностью здоровым человеком, да, но не более того. Ей совсем не хотелось думать, что она имеет дело с каким-то… одержимым. Хотя, надо признать, эта мысль обладала долей извращенной притягательности и льстила самолюбию...       Гермиона резко мотнула головой, отказываясь ступать по кривой и скользкой тропе подобных размышлений. Малфой — обыкновенный собственник и, как все собственники, не любил, когда берут его вещи, особенно чем-то ценные для него. А Гермиона ценность представляла: он использовал её для своих нужд, тратился на содержание и заботился о сохранности. Однако точно так же он, должно быть, заботился и о той дорогой метле, что висит у него в кабинете, — полировал рукоять, подравнивал прутья… Если бы Гойл без спросу взял её и сломал, Малфой небось тоже пришёл в ярость.       «И сослал друга в Австралию?»       Положим, нет, но метлу, даже очень дорогую, все-таки легче заменить, чем живую секс-игрушку. Новую грязнокровку он себе по совиной почте не закажет.       Как бы то ни было, один вывод из этого инцидента можно сделать уверенно: лишиться игрушки Малфой боялся — когда ей угрожали серьёзные повреждения, он примчался сюда с палочкой. Что, если игрушка опять окажется в опасности? Какую-нибудь травму она могла бы нанести себе и сама...       «Сломай ногу, — предложил добрый внутренний голос. — Перелом мазью не исцелить».       Да, но перелом ноги — не настолько тяжёлая травма, чтобы Малфой от беспокойства перестал соображать. Тут ей виделась та же проблема, что и с гипотетическим снятием браслета: перестраховщик мог сначала её усыпить или заколдовать и только потом заняться ногой. Нужно что-то более опасное… Но какие бы травмы или раны она себе ни нанесла, Малфой поймёт, что сделала она это намеренно, а потому будет настороже. Если только… это будут не те раны, которые и полагается наносить себе намеренно.       Гермиона окинула задумчивым взглядом свою фигуру в ванне и провела пальцами по линиям вен на левом запястье.       Эврика?       Это нельзя было назвать блестящей идеей или даже хорошей, но в голове потихоньку формировался план. Если всё будет выглядеть так, словно она уже при смерти и счёт идёт на секунды, Малфой может и позабыть о предосторожностях.       «Думаешь, он не разорился на новый флакон бадьяна?»       При такой кровопотере велик риск остановки сердца, а тут уже бадьян бесполезен.       Доводить себя до такой кровопотери по-настоящему Гермиона, разумеется, не собиралась.       — Акцио, кружка!       Кружка послушно прилетела с полки над ней — всё-таки вербально эти изменчивые чары удавались ей гораздо лучше. В следующий раз она не станет тратить время и энергию на попытки приманить палочку незаметно.       Зачерпнув кружкой воды, Гермиона сосредоточилась на нужном заклинании: как и Манящие чары, оно было очень древним и появилось еще до изобретения волшебных палочек. Кто знает, быть может, именно им однажды запугивали некоего фараона, превращая в кровь воды Нила и всех водоёмов Египта… План Гермионы был менее амбициозен: для запугивания Малфоя ей хватит и нескольких литров. Лишь бы правильно вспомнить формулу — после сдачи СОВ по трансфигурации она ни разу не повторяла это заклинание, полагая, что оно никогда не пригодится ей в жизни. Как и большинство заклинаний из школьной программы — превращать невинных животных в табакерки, кубки или подушечки для иголок Гермиона тоже не планировала.       С первого раза наколдовать кровь, конечно, не получилось, равно как и с десятого или сто двадцатого. К тому времени как вода в кружке слегка порозовела, в ванне вода совсем не слегка остыла, но энтузиазма Гермионы это не остудило.       Главный недостаток плана заключался не в сложности создания спецэффектов, а в сценарии: такой поступок был совершенно не в её характере, который Малфой, к сожалению, успел неплохо изучить и даже отметил «героическую несгибаемость». Если Гермиона не сломалась раньше, то сейчас у неё и подавно не было причин для столь драматичного шага. Сперва Малфой должен перестать играть в доброго самаритянина и сотворить с ней что-нибудь ужасное — хуже всего, что творил до сих пор. Вот это уже задача со звездочкой.       Правда, первая половина задачи решения не требовала. Благородные порывы Малфоя никогда не длились долго — потому что Гермиона никогда не реагировала на них правильно: не проникалась благодарностью и осознанием того, как же ей повезло попасть в руки к такому милому похитителю. А этой ночью по части чёрной неблагодарности она превзошла саму себя, не только не оценив по достоинству широкие жесты, но ещё и отплатив за них несправедливыми обвинениями.       Что же до второй половины задачи… О, Гермиона прекрасно знала, чем Малфой мог бы довести ее до подходящего психического состояния. Сидя в ванне, она отчётливо помнила, как он возвышался над ней, мокрый и злой, и как горел его взгляд, пока он боролся с искушением. Вот только чем довести его до подходящего психического состояния? Малфой ведь очень не любил выглядеть подонком в собственных глазах, самые жестокие свои развлечения он устраивал после «покушений» на его жизнь, несомненно оправдывая их тем, что Гермиона заслужила наказание. Трудно будет заслужить ещё более жестокое наказание, чем все предыдущие, имея в распоряжении одни слова.       Гермиона со стоном уткнулась в колени, обхватив их руками. До чего она дошла? Только позавчера холодела от страха при малейшем намёке на такое надругательство, а сегодня уже прикидывала, как долго придётся бесить Малфоя, прежде чем он поддастся соблазну заткнуть ей рот тем самым «кляпом».       «Ага, то есть моё предложение приласкать гада эмоционально и чикнуть его по горлу ты отвергла, чтобы приласкать его орально и чикнуть себя по венам? Вот чем этот восхитительный план лучше?»       Он быстрее. И бесить гада ей точно легче, чем умасливать, пробуждая в нём лучшие чувства. А потом она просто сотрёт мерзкий эпизод из памяти им обоим...       Гермиона сглотнула. Но уже только то, как мутило её от одной мысли об этом, говорило в пользу такого варианта для задуманного ею сценария: чтобы сломать очень гордого человека, нужно очень сильно его унизить, а ничего более унизительного, чем стоять перед Малфоем на коленях, ублажая его ртом, она вообразить не могла.       «Хочешь, ещё вариантик подкину? С противоположного конца».       Гермиона зажмурилась и тут же поспешно распахнула глаза, чтобы не видеть подкинутую внутренним голосом картину. Нет, она не хотела рассматривать этот «вариантик». Во-первых, самым вероятным сценарием после такого было бы наложить руки на ублюдка, а не на себя…       «Это самый вероятный сценарий при любом раскладе».       ...а во-вторых, Малфою не нравилось причинять физическую боль. Во всяком случае, ничего болезненней щипков или шлепков по заднице.       Гермиона передёрнулась от холода пополам с отвращением, взяла Ведро и погрузила в ванну, давая проглотить бо́льшую часть остывшей воды. Затем добавила горячей из бачка и принялась мыться, стараясь лишний раз не задумываться, что моется она для привлечения насильника.       «Лежала бы в ванне до его прихода — тогда ему точно не устоять!»       Если бы Гермиона знала, когда именно он придет, то, может, так бы и сделала, но отмокать в ванне и неизвестности часами ей было некогда.       «Да-а, хлопот полон рот».       Она намылила волосы, яростно массируя голову, но это не заглушило ехидный голос, ничуть не помогавший ей морально готовиться к решению трудной задачи.

* * *

      Вылезти из ванны оказалось мудрым поступком, иначе Гермиона отмокала бы там целый день: и обед, и ужин ей доставил необщительный эльф. Предположительно. Она больше не караулила у дыры в двери и не видела, кто подсовывал подносы с едой и забирал предыдущие, с пустой посудой, которые Гермиона предупредительно оставляла у отверстия.       С одной стороны, то, что Малфой так долго не появлялся, напрягало, как напрягает любое ожидание неприятного испытания, к которому ты уже подготовился, а Гермиона все-таки подготовилась — если не морально, то хотя бы физически (ещё и битых полчаса распутывала кудри, придавая им чуть менее пугающий вид). С другой стороны, каждое появление Малфоя могло обернуться запретом колдовать или новым проникновением в разоблачающие воспоминания, после чего её план — не блестящий и даже не хороший, но пока единственный — накроется Ведром.       А вот принудительное переселение в более комфортабельную тюрьму ей, похоже, не грозило, хотя Гермиона уже почти и не возражала против переезда — тем более что в доме тоже имелась удобная ванна, — но раз Малфой за весь день не сподобился забрать упёртую пленницу, то вряд ли еще хотел. Либо слишком злился, либо считал, что выставит себя слабаком, если окажет ей такую любезность после всех оскорблений. Ну, неважно, зато у неё образовалась масса свободного времени для магических тренировок — к вечеру содержимым кружки уже можно было угостить не очень разборчивого кровопийцу.       Угостить, правда, пришлось Ведро, потому что Малфой всё же явился. Такой же мрачный, каким покинул погреб ночью, точно и не миновало целого дня с его прощального хлопка дверью. Только стали заметнее щетина на осунувшемся лице и синяки вокруг воспаленных глаз, а прическа приобрела еще более неопрятный вид — как и небрежно застегнутая мантия. Неужели он даже не переодевался?       Видно, его привязанность к друзьям была гораздо сильнее, чем сам Малфой хотел показать, заверяя, что ему никто не нужен. Смерть Крэбба он переживал тяжело.       «Или просто страдал от похмелья».       Гермиона поставила кружку, которую всё ещё держала, на полку над умывальником, делая вид, будто пила воду или чистила зубы перед сном, и ощутила прилив дурноты без всякого похмелья — мысль о чистке зубов грубо напомнила о восхитительном плане и заставила пожалеть о недавно съеденном ужине.       «Ещё не поздно приласкать гада эмоционально».       Поздно. Пока он горюет по своему другу, где-то там могут подвергаться смертельной опасности её друзья. У неё нет времени с ним нянчиться.       Глубоко вдохнув, Гермиона повернулась к Малфою с заготовленным приветствием:       — Тебе необязательно было заходить — я придвинула поднос к самой двери, видишь? Для твоего удобства.       — Спасибо.       Нагнуться за подносом он и не подумал, продолжив хмуро смотреть на неё.       — Тебе спасибо за первоклассный сервис. Лучший обслуживающий персонал — тот, которого не видно и не слышно. — Малфой чуть прищурил глаза, но стоически не сознался, что в роли «обслуживающего персонала» выступал не он, а домовик. — Ну, не было видно и слышно до этого неприятного момента. Ты теперь всегда будешь заявляться по ночам? Я, между прочим, собиралась лечь спать.       Малфой не предложил составить ей компанию в постели.       — Ещё и девяти нет.       И зачем, спрашивается, он заявился, если не справляться с горем обычным для него способом? Может, всё-таки решился переселить её в дом? Если так, то что-то не спешил приблизиться или достать палочку.       — А я жаворонок. И вообще люблю поспать.       — Я заметил. Можешь заснуть где угодно и когда угодно, и никакие кошмары тебя не тревожат, да?       — Сплю как убитая, — подтвердила Гермиона. — А ты за снотворным пришёл? Выглядишь на редкость паршиво.       Он хмыкнул, проигнорировав откровенный намёк.       — А ты на редкость хорошо.       Не различив привычной издёвки, Гермиона с подозрением сузила глаза. Нет, она, конечно, старалась, наводя красоту, спасибо, что обратил внимание, но внезапными комплиментами он ей сердце не растопит.       — Лучше, чем с фингалом в пол-лица? — съязвила она. — Передавай от меня привет Грегори, если будешь писать, и приглашай опять в гости. Мы с ним так весело проводили время, а с тобой можно помереть со скуки.       Тут он немного ожил, блеснув глазами, и направился в её сторону, хотя и не особо уверенным шагом.       — Как всегда демонстрируешь, что ничего не боишься, Грейнджер?       Кое-что, чего она боялась, сегодня совпадало с тем, чего стремилась добиться, но у Малфоя на уме было другое.       — Мне любопытно… какое у тебя самое страшное воспоминание? Хочу посмотреть.       Он уже свернул к ней, обогнув ванну, и Гермиона отступила назад, но уперлась в стену рядом с умывальником. Накаркала про новое проникновение! Малфою, по всей видимости, понравилось торчать у неё в разуме — нашёл себе домашний кинотеатр. Она отвела глаза, торопливо выбирая, что́ ему можно показать без вреда для её планов.       — Чтобы посмотреть мои страшные воспоминания, тебе незачем лезть ко мне в голову. Ты во всех присутствуешь и сам.       Уголок его губ дрогнул в первой за вечер усмешке.       — То есть я главный герой твоих мыслей, Грейнджер?       — Нет, главная героиня я, а ты всего лишь антагонист — из тех, что всегда плохо заканчивают в финале.       Он шагнул ближе.       — Но роль у меня большая, да?       — Ну хоть что-то у тебя большое.       Гермиона красноречиво глянула вниз, этот намек Малфой не проигнорировал:       — Не надоело ещё шутить про мой член?       Не надоест, пока это его бесит.       — Я не шучу, а констатирую факт.       Как только она вскинула глаза, Малфой поймал её взгляд и быстро пробормотал «Легилименс», однако врасплох не застал, Гермиона уже подготовила воспоминание: допрос Беллатрисы. Ничего нового для него — как она и сказала, он там присутствовал и сам. Другое воспоминание с его участием было гораздо более страшным для неё — здесь, в погребе, в первую ночь, — но этого Гермиона ему показывать не собиралась: меньше всего она сейчас хотела, чтобы он понял, какую на самом деле важную роль сыграл в её жизни, или испытал хоть каплю раскаяния из-за содеянного.       — Подумай о чём-нибудь другом.       Голос Малфоя прозвучал сдавленно, и каплю раскаяния пришлось испытать ей: да, она знала, чем завершились для него те события в мэноре, но он сам решил нырнуть в этот тёмный омут страхов и боли, а Гермиона не желала подпускать его ни к чему более личному для неё, ни к чему, что его не касалось.       — Ничего не приходит в голову.       — Сейчас придёт.       Холодные пальцы коснулись её висков и скул, и в разум снова вонзилось заклинание, настойчивее в этот раз. В следующий миг Гермиону выбросило из гостиной мэнора, а перед глазами начали проноситься эпизоды из жизни, от раннего детства до совсем недавнего прошлого, без какого-либо порядка. Негодяй копался в её воспоминаниях — не только страшных, но и радостных, стыдных, грустных или вовсе незначительных: они с родителями идут по Косой аллее… свадьба Билла и Флер, она танцует с Роном… открывает школьную сумку, все её вещи в чернилах… плачет в туалете для девочек... играет с Живоглотом в гостиной Гриффиндора… Лаванда и Рон целуются… огромная змея обвивает Гарри…       Гермиона закрыла глаза, но, видно, после установления связи зрительный контакт уже был не нужен, так как образы продолжили мелькать. Когда среди них мелькнул и погреб, она в панике прибегла к методу, который однажды помог Гарри на занятиях окклюменцией у Снейпа.       «Протего!»       Она ни разу не применяла Щитовые чары без палочки и почти ни на что не надеялась, но калейдоскоп образов вдруг остановился, а Гермиона опять оказалась в просторной гостиной Малфой-мэнора.       Только теперь не её крики отдавались эхом от стен — на усыпанном хрустальными осколками полу корчилась ее мучительница Беллатриса. Неподалёку покоились останки люстры, и сцену освещало лишь пламя из большого камина, где безжизненной грудой лежал Люциус. Мёртвый?..       Вопли Беллатрисы смолкли, их сменил другой голос, полный ледяной ярости:       — Ничтожества! Мальчишку привели прямо к вам, преподнесли на блюдечке связанного и безоружного, а вы дали ему сбежать?!       Высокая фигура в чёрном плаще словно поглощала весь свет и тепло, что давал огонь. Гермиону продрал озноб, сердце сжалось от иррационального страха, как бы ни уговаривала она себя, что в реальности её здесь нет и Волдеморт не может причинить ей вреда. Поразительно, какой силой воздействия обладал этот монстр даже в виде чужого воспоминания.       Она нашла взглядом того, кому воспоминание принадлежало: мертвенно бледный, с порезами на застывшем лице, он стоял рядом с матерью.       Нарцисса ещё жива.       Гермиона не хотела видеть то, что произойдёт дальше. Не хотела его жалеть.       — Мой Лорд…       У камина зашевелился старший Малфой, которого она преждевременно вычеркнула из списка живых, где ему, впрочем, не суждено было задержаться надолго.       — Ты подвёл меня в третий раз, Люциус.       — Прошу, позвольте мне искупить вину. Позвольте…       — Это я тебе позволю, — Волдеморт благосклонно кивнул, поднимая палочку. — Авада Кедавра!       Больше Люциус не шевелился.       Нарцисса едва слышно ахнула, более ничем не выдав эмоций, — белая и прямая, как мраморный памятник фамильной чести Блэков. О её сыне того же сказать было нельзя: его била мелкая дрожь, лицо вытянулось от шока, а в глазах плескался ужас, но в руке Гермиона с изумлением увидела кинжал. Неужели он собрался кинуться?.. Однако быстро опомнился, глянул на кинжал так, точно не понимал, как тот попал ему в руку, и затолкал в карман. Вовремя. Волдеморт развернулся от камина, красные глаза впились в новую жертву.       — Твой отец вину искупил, Драко, а ты готов искупить свою?       Губы Малфоя задвигались, но не исторгли ни звука, за него взмолилась Нарцисса:       — Прошу вас, он всего лишь мальчик, он ничего не сделал…       — Верно, — безгубая щель рта на змеином лице презрительно изогнулась. — Он ничего не сделал, чтобы остановить Поттера.       Волдеморт снова поднял палочку.       — Нет!       Нарцисса метнулась к нему без оружия и какой-либо надежды: он легко отбросил её в сторону простым взмахом руки — вероятно, хотел лишь убрать помеху с дороги, но мощь его беспалочковой магии оказалась так велика, что Нарцисса пролетела через всю гостиную и с тошнотворным хрустом врезалась в стену.       Когда тело, уже не похожее на мраморную статую, рухнуло на пол, рухнул вниз и Малфой, словно только непоколебимое присутствие матери рядом до сих пор удерживало его на ногах. Гермиона почувствовала отголоски горя и отчаяния, не своих, поняла она, а того, в чьём разуме против воли очутилась.       Волдеморт выглядел раздосадованным.       — Белла, проверь.       Зашелестела ткань, скрипнули осколки стекла: Пожирательница продвигалась к Нарциссе ползком — то ли ещё не отошла от пыток, то ли не осмеливалась подняться во весь рост перед господином, которого прогневила.       Гермиона уже знала, какой она даст ответ, и Малфой как будто тоже — или боялся узнать, — потому что смотрел не на тело матери, а на Волдеморта. Тот стоял к нему спиной, явно не считая угрозой, и в глазах Малфоя полыхала жгучая ненависть, но за кинжал он больше не хватался и вскоре опустил голову.       — Она мертва, мой Лорд, — тихий голос Беллатрисы чуть дрогнул — должно быть, эта фанатичка по-своему любила сестру.       — Жаль, — безразлично уронил Волдеморт.       Опять повернулся к Малфою и с полминуты задумчиво изучал его, прежде чем заговорить:       — Я этого не хотел, но сама судьба двигала моей рукой. Твоя судьба, Драко. Настало время повзрослеть и показать, чего ты сто́ишь, а этого не сделать, прячась в тени отца и цепляясь за юбку матери. — Малфой поднял бесстрастное лицо, но на лбу и висках блестели в свете камина капли пота. — Сегодня я позволю тебе предаться скорби и похоронить родителей, а завтра ты отправишься на поиски Поттера и восстановишь доброе имя Малфоев. Теперь ты последний представитель рода, на тебе лежит большая ответственность, а перед тобой — путь к большому будущему.       Завершая свою бездушную пафосную речь, Волдеморт неспешно приблизился к Малфою и протянул ему руку жестом милостивого монарха.       — Если докажешь преданность.       На одно безумное мгновение почудилось, он хочет помочь тому подняться, но рука была повернута ладонью вниз.       К счастью, ещё через мгновение Гермиону снова выбросило из гостиной мэнора. Не думала она, что когда-нибудь так обрадуется виду погреба. Её потряхивало не меньше, чем Малфоя в воспоминании, к горлу подкатил комок, глаза щипало.       Реальный Малфой стоял в двух шагах от неё. Гермиона настороженно глянула на него, ожидая гнева из-за вторжения в его разум, но Малфой тяжело дышал и смотрел на неё так же настороженно, словно сам ждал нападения — быть может, обвинений в трусости и бездействии, в том, что не пустил в ход тот кинжал. Он казался очень уязвимым сейчас.       «Так и тянет обнять и погладить, да?»       Вместо этого Гермиона обняла за плечи себя, унимая дрожь. Нет, она испытывала сочувствие к Малфою из прошлого, а не к тому, кем он стал. Причинённое ему зло не оправдывало зла, которое он сам причинял другим. Ей.       Она прочистила горло.       — Я не хотела вторгаться. Это вышло случайно.       — Знаю, — глухо ответил он.       «Конечно знает — сам и показал».       Гермиона нахмурилась. Но и правда, разве могло её слабое беспалочковое заклинание произвести такой эффект? А даже если ей удалось сбить Малфоя с концентрации и нечаянно проникнуть в его воспоминание, почему она задержалась там так долго? Почему он, окклюмент, сразу же не выкинул её оттуда? Объяснение одно — он позволил ей это увидеть. Очередная манипуляция её чувствами. Однако Малфой не мог знать заранее, что она выберет эпизод с Беллатрисой или попытается отгородиться Щитовыми чарами. Как он планировал поступить, если бы Гермиона так удачно ему не подыграла? В открытую продемонстрировать, что её самым страшным воспоминаниям не сравниться с его? Показать свой мир, как зловеще обещал ей однажды?       Что ж, если это и был тактический ход, не ей его осуждать. Они оба вели сражение, только Малфой старался противника разоружить, а она, наоборот, — заставить бить из всех орудий.       И теперь он подыграл ей.       Гермиона ощутила холодок в груди перед тем, как сделать собственный тактический ход. Она не собиралась обвинять в трусости и стыдить за бездействие, нет — всего лишь сказать правду.       — Мне жаль твою мать, — негромко произнесла Гермиона, ни словом не солгав — она успела проникнуться невольным уважением к этой женщине. Малфой не оборвал её соболезнования вспышкой ярости, как когда-то… но это пока. — Самое печальное, что её жертва была напрасной.       Он вскинулся, глаза расширились в недоверии или потрясении. Едва ли Гермиона смогла бы поразить его больнее пулей или заклятием.       — Она спасла меня, — через силу выговорил Марфой. — Но не удивлён, что для тебя моя жизнь — напрасная трата…       — Она спасла тебя от Круциатуса.       — Что ты несёшь?       — Сам-Знаешь-Кто не безумец, чтобы истреблять без разбора чистокровных сторонников, которых и так не слишком много.       — Да как ты смеешь… — его голос срывался и звенел, — грёбаная всезнайка. Думаешь, можешь просто проанализировать гибель моей семьи, как задачку в учебнике? Он убил моего чистокровного отца и собирался…       — Не собирался. Гарри был в его сознании в тот момент и знал, о чём он думает.       Малфой выдохнул сквозь зубы, мотнул головой.       — Не понимаю, зачем я вообще слушаю этот бред сумасшедшей.       — Между ними какая-то ментальная связь, — пояснила Гермиона. — Именно благодаря ей мы узнали о смерти твоих родителей. Не веришь? Так ты же великий легилимент, посмотри мне в глаза и скажи — я вру?       Он посмотрел ей в глаза — с отвращением, — но ничего не сказал.       — Вы с матерью оба могли остаться живы. Сбежать и прятаться вдвоём — может, даже в этом твоём чёртовом доме, — а я бы сюда никогда не попала. Так что поверь, мне действительно, искренне, от всего сердца, жаль.       Малфой отступил от неё подальше, точно от чумной.       — Какая же ты…       — Сучка?       — Первостатейная.       Он выглядел безмерно усталым, когда пошёл к выходу. Ей, конечно же, следовало оставить его в покое.       — Ты же не расстроился? — бросила Гермиона. — Не рассчитывал на женское тепло, которое не про меня?       Замерев, Малфой несколько долгих секунд стоял с прямой спиной, потом медленно развернулся, глаза его опасно потемнели. Наконец, а то это уже напоминало избиение младенцев.       Шагнув обратно к ней, он крайне фальшиво изобразил озарение:       — Мерлин, Грейнджер, до меня только сейчас дошло, отчего ты такая злющая! Прости, что потребовалось так много времени, — мы, парни, бываем ужасно нечуткими в этих вопросах. Я ведь целых три дня не уделял тебе достаточно внимания, верно? Пренебрегал тем женским теплом, на которое ты упорно намекаешь. Ты, наверное, вся извелась, бедная девочка.       Какая ирония, что после всех его инсинуаций, будто Гермиона специально нарывается на близость с ним, в тот единственный раз, когда так и было, он сам, казалось, в это не верил. Его псевдопокаянный тон дышал агрессией, а чёрный огонь в воспаленных глазах делал пугающе похожим на того одержимого, с которым ей совсем не хотелось связываться, но Гермиона подавила импульс попятиться от него.       Нельзя выказать страх и не дай бог сбить его с нужного настроя. Ведь именно этого она добивалась: чтобы Малфой усвоил раз и навсегда — никакого иного тепла он от неё не получит, — а потому не щадил, как не щадила его она. И разве существовал лучший способ поквитаться с бессердечной сучкой, видевшей его уничтоженным, на коленях перед злейшим врагом, чем поставить на колени её саму?       «Грохнуть сучку».       Это был риторический вопрос.       — Я выплакала все глаза, — заверила она Малфоя не менее фальшиво.       Наклонившись ближе к ней, он втянул носом воздух так, что затрепетали ноздри.       — И помылась.       Гермиона кинула взгляд на ванну, где давно уже не осталось следов её утреннего купания. После того, чем она тут занималась весь день, стоило скорее опасаться, что Малфой учует запах крови, а не мыла.       — Знаю, для тебя это будет откровением, — усмехнулась она, — но даже мы, грязнокровки, иногда моемся.       — О, но тебя-то надо прямо заставлять, а потом еще и проверять, действительно ли ты помылась. Ты же этого хотела? Чтобы я проверил?       Он потянулся к пуговице на вороте её мантии, но Гермиона ловко увернулась, отступив вбок и назад. На пару мгновений Малфой застыл с занесённой рукой, вскинутыми бровями и недоверчивой кривой ухмылкой на губах.       — Ты забыл волшебное слово. «Приказ».       Ухмылка превратилась в оскал.       — Тебя это слово возбуждает, детка? — судя по интонации, ласковое обращение он применил по ошибке — вместо «дряни». — Могу повторить его столько раз, сколько пожелаешь. Приказ. Приказ. Приказ, — выдохнув последнее ей в ухо, как грязное ругательство, Малфой отстранился. — Ну что, трусики уже намокли? Ах да, ты же их не носишь — всегда готова!       — Сам-то готов или опять велишь твоё вялое пёрышко ласкать?       Это была одна из отрепетированных заранее фраз, что не помешало её щекам налиться краской, но зато и лицо Малфоя пошло роскошными пятнами.       «Грохнет, точно грохнет».       Возможно, у него и возникло такое желание, потому что он для надёжности сделал шаг назад, но яростный взгляд спустился к её губам, а не шее. Гермиона поздравила себя с этой сомнительной победой и уже собралась с духом перед тяжким испытанием, когда Малфой некстати вспомнил о своих прекрасных манерах:       — Я буду джентльменом и предоставлю даме сначала поласкать себя. Да, это был твой любимый приказ. Приступай.       Не тот приказ.       — Или расплатятся мои родители? — сухо уточнила Гермиона. — Что, скажешь, и это меня возбуждает?       Она рисковала всё же сбить его с нужного настроя, но сдаться без сопротивления означало лишить всякой правдоподобности её будущий «надлом». К тому же в прошлый раз напоминание об этой угрозе обернулось для неё самыми плачевными последствиями. Жаль, она не додумалась тогда до кровавой постановки. Такой психологически верный момент пропал зря.       Сегодня Малфой не торопился повторять своё молчаливое дефиле к выходу, лишь стиснул челюсти и не сводил с неё испытующего взгляда. Гермиона с равнодушным видом уставилась мимо него.       — Знаешь, в чём проблема с такими страшными угрозами, Малфой? В том, что их можно исполнить только один раз, а ставки повышать уже некуда. Тебе стоило придумать угрозы и попроще — такие, многоразовые, для повседневного использования, — эту же приберечь для особых случаев. А ты растрачиваешь её по пустякам, на мелкие капризы, и каждым новым приказом испытываешь моё терпение. Однажды оно может закончиться, и тогда тебе придётся или признать, что блефовал, подорвав этим веру в любые твои угрозы, или исполнить её — и лишиться своей власти.       Последовала тяжёлая пауза.       — Уже закончилось? — медленно спросил Малфой.       Сердце колотилось, но Гермиона молчала, напряжённо ожидая, когда он надавит и ей придётся уступить, признав, что блефует тут она. Не дождалась, Малфой вдруг облизал губы и огорошил её предложением:       — Как насчёт сделки? Ты трогаешь себя, а я не трогаю тебя… без разрешения.       Она заморгала, не сумев сохранить безразличное выражение. Малфой рыскал взглядом по её лицу, словно в поисках подтверждения, что угадал, к чему она хотела его подтолкнуть, но нет, чёрт возьми, не угадал! Он должен был придумать каприз посерьёзнее — и Гермиона прямым текстом подсказала ему, какой именно, — а не менять угрозы на сделку, причём сделку, более выгодную для неё. Да, вот настолько безумной стала её жизнь, что перспектива трогать себя на глазах у насильника уже не казалась достаточно страшной и унизительной. Ничего такого, чего бы она не делала раньше.       Гермиона начала подозревать, что Малфой успел ознакомиться с набросками её гениального сценария, когда копался у неё в разуме, и нарочно совал палки в колеса.       «Если бы успел, давно бы уже сунул палку куда надо. Он что, лох, от дармового минета отказываться?»       Умел внутренний пошляк подбодрить. Гермиона представила, как Малфой, получив своё, с довольной улыбочкой сообщает, что в курсе её планов, и благодарит за первоклассный сервис. После такого впору будет и в самом деле наложить на себя руки.       Пока ещё ничего не получивший Малфой тем временем получше взвесил озвученные условия и внёс уточнение:       — Сегодня. Эта сделка на сегодняшний день.       Гермиона с облегчением рассмеялась. Мир не перевернулся, Малфой всё тот же озабоченный говнюк.       — Невероятно щедрое предложение, учитывая, что уже вечер. — Она взмахнула рукой в жесте «гулять так гулять»: — Соглашусь, если увеличишь срок до недели.       Он предостерегающе прищурился.       — Теперь ты испытываешь моё терпение.       Да, именно это она и делала. Он ещё пожалеет о своей идиотской затее.       — Разве ты не говорил, что я вся извелась без твоего внимания? Давай же, потоми меня подольше — глядишь, и сама тебе на член прыгну!       Проснувшийся внутри азарт пылал жарче щёк и так сильно походил на возбуждение, что Гермиона всерьёз задумалась, не подлил ли гад в ужин что-то с отсроченным действием. Или же так странно влияли на организм многочасовые упражнения по превращению воды в кровь — собственная кровь заклинателя начинала бурлить.       — А разве ты не говорила, что я мягкотелый? — зло парировал Малфой. — Просто не могу мучить девушку так долго. День, Грейнджер.       — Ты прежде не вёл деловых переговоров, да? Тебе надо предлагать что-то другое. Вот, смотри: пять дней. Я скинула целых два!       — Скинь ещё четыре, и я в деле.       — Ты сказал скинуть до четырёх? — переспросила Гермиона. — Идёт, четыре дня.       Малфой не удержался и фыркнул.       — Хватит торговаться, Грейнджер.       — Но ведь в этом весь смысл заключения сделок. Ладно, последнее предложение — три дня.       — Последним предложением был день.       — День — это двадцать четыре часа…       — Нет, это сегодня, десятого мая.       Гермиона тряхнула волосами, возведя глаза к потолку.       — Господи, как же ты раньше без секса жил?       — Задаюсь этим вопросом после каждого оргазма, дорогая.       — Что, даже после того в ванне? — она ткнула большим пальцем вправо, где стоял указанный предмет.       — Спасибо, что напомнила, — Малфой растянул губы в неубедительной улыбке. — Произнесёшь какое-то имя, кроме моего, — и сделке конец.       — А я пока на неё не согласилась, — хмыкнула Гермиона. — Ты не умеешь заинтересовать. Хорошо, добавлять дни ты не хочешь, давай добавим условия. Ты сказал, что не тронешь меня…       — Без разрешения.       — Да-да, — отмахнулась она. Малфой совсем не оценил её пренебрежительного отношения к столь важному уточнению. — Так вот, хочу прояснить этот пункт: ты не трогаешь меня вообще — ни членом, ни рукой, ни грёбаным коленом, ничем. Не прикасаешься к моему телу, волосам или одежде.       Малфой опустил подбородок, глядя на неё исподлобья.       — Тоже хочу прояснить один пункт: трогать ты себя будешь, пока не кончишь. По-настоящему. Я пойму, если притворишься.       «Ой, все мужчины так думают, наивные».       — Хорошо, — сладко улыбнулась Гермиона, — тогда ещё одно условие — себя ты тоже не трогаешь.       Малфой издал придушенный горловой звук, явно не веря своим ушам.       — Да, ты правильно понял — я конкретно про член. Меня не волнует, будешь ли ты гладить себя по голове, потирать локти или дёргать за нос.       Гермиона не могла с уверенностью сказать, что именно он проделывал с ней своим убийственным взглядом — всё то, что ему сегодня делать не разрешалось, или же что-нибудь изобретательное с летальным исходом, — но почти не сомневалась: сейчас он взорвётся и пошлёт к драклам сделку, в которой для него не осталось уже ничего привлекательного.       Однако Малфой принял вызов.       — Ладно. Тогда ещё одно условие и от меня — я могу отдавать указания, что и как тебе делать.       — Со своим телом, — тут же вставила Гермиона. Он ведь мог отдать указание ей прикоснуться к нему, что технически не считалось бы нарушением предыдущих условий.       В серых глазах промелькнула озадаченность, а за ней — досада с примесью насмешливого уважения. Гермиона подозревала, это было как-то связано с её «грязным умом» и тем, насколько быстро она просчитала возможный подвох — быстрее самого Малфоя.       А она и сама уже досадовала на эту несвоевременную быстроту: в стремлении переиграть его она чересчур увлеклась и переиграла себя, забыв о собственном сценарии, по которому Малфой как раз должен был отдать ей такое указание.       — Со своим телом, — подтвердил он. — И ты будешь эти указания выполнять.       Ещё один повод для досады. Гермиона надеялась, он не заметит оставленную в его формулировке лазейку. Огромный зияющий лаз, если точнее.       — По рукам, — согласилась она, пока Малфой не придумал ещё какое-нибудь невыгодное для неё условие, и добавила с усмешкой: — Фигурально выражаясь.       Растратив весь пыл на заключение сделки, какое-то время они просто стояли друг напротив друга, и каждый, похоже, ждал неких действий от второго.       — Мне прямо тут приступать или можно прилечь? — наконец поинтересовалась она.       Малфой обернулся на кровать, потом перевел взгляд на стену у неё за спиной.       — Тут, — он кашлянул. — Сними всю одежду, но мантию потом снова надень. Расстегнутую.       Фетиш у него такой — мантия на голое тело? Может, именно так изображались распутные ведьмочки в каком-нибудь «Плеймаге», который он украдкой листал под одеялом в спальне слизеринцев?       «Или это он заботится, чтобы ты не замёрзла».       В джинсах и кофте ей будет намного теплее.       — Одежда не часть моего тела, — попробовала придраться она.       — Но снимаешь ты её с тела.       Ладно, этот пункт она ему уступит.       Раздевалась Гермиона быстро и деловито — эротический стриптиз в условия договора не входил. Сняв мантию, перебросила через спинку ванны, туда же отправила кофту, разулась и стянула джинсы.       — И правда без трусиков.       Оставив реплику без внимания, она повесила джинсы сверху на кофту и уже взялась за мантию, когда последовала ещё одна:       — Носки тоже сними.       Заботится он, чтобы она не замёрзла, ага.       Сунув свёрнутые носки в кроссовки, Гермиона опять схватила мантию, накинула, не застегивая пуговицы, подняла руки к шее и высвободила прижатые кудри. Она думала, Малфой уйдёт смотреть шоу с кровати, но он остался стоять перед ней и сейчас беззастенчиво блуждал взглядом по её телу. На левой щиколотке, прежде скрытой под носком, его взгляд задержался.       — Откуда этот синяк? — подозрительно спросил Малфой. — Пыталась снять браслет?       — Я же говорила, серебряное мне не идёт. — Гермиона прислонилась спиной к стене. — Будешь отдавать свои ценные указания или подождём, пока я совсем окоченею?       — Не терпится начать? — ухмыльнулся он, отвлекаясь от браслета. — Пожалуй, начнём с лёгких касаний, чтобы пробудить мурашки. Как пёрышком, Грейнджер.       О, да это его страшная месть! Гермиона и так уже была вся в мурашках и предпочла бы хорошенько растереться ладонями, но послушно принялась водить кончиками пальцев: вниз по рёбрам и животу к бёдрам и обратно, умышленно не касаясь интересных участков.       Малфой лениво шагнул ближе к ней, притормозив в каком-то футе от нарушения сделки. Сегодня от него не пахло тем шампунем с зелёным яблоком. Гермиона скользнула взглядом от растрёпанных волос к колючей щетине. Вряд ли он вообще мылся. Испытание, которое она сама себе назначила, могло оказаться ещё более тяжким, чем она предполагала.       На секунду встретившись глазами с Малфоем, Гермиона наткнулась на сердитый взгляд. Наверное, невысокое мнение о его внешнем виде отразилось на её лице.       — Ласкай грудь.       Она перенаправила наверх всё те же невинные касания.       — Не так.       — И как же? — скучающим голосом осведомилась Гермиона.       — Давай покажу, — вкрадчиво ответил Малфой. — Убери руки.       Она задрала брови, немало удивлённая, что он сдался так скоро.       — Ты не можешь…       — ...трогать тебя, знаю.       Он опёрся ладонью о стену над головой Гермионы, заняв неприлично много её личного пространства, а вторую руку поднёс к её правой груди и остановил всего в дюйме от заостренного холодом соска.       — Смотри и повторяй с другой стороны, Грейнджер.       Она и повторила. В точности.       — Ты-то себя трогать можешь.       Улыбнувшись краем губ на его раздраженный тон, она прижала руку вплотную к левой груди.       Малфой приподнял сложенную пригоршней лапу, словно взвешивая воздух, соединил большой и указательный пальцы, потер подушечками друг о друга. Опустив глаза на эту лапу и копируя движения, Гермиона слышала, как ускоряется биение сердца под ладонью. На её взгляд, мерзавец определённо жульничал, пускай и честно не притрагивался к ней. Приподнимая в руке холмик левой груди, сжимая и потирая сосок, она могла поклясться, что различает смутные, призрачные ощущения и справа.       Как ему самому понравится подобное соседство? Гермиона скользнула свободной правой рукой вниз между ними, и Малфой резко вдохнул, но она, разумеется, прикоснулась к себе, а не к нему, хотя на мгновение её и посетила шальная мысль обхватить его ладонью, подразнить и бросить.       — Я не говорил тебе этого делать.       — Как и не оговаривал в условиях, что мне нельзя действовать без твоих указаний. А я люблю побыстрее, Малфой.       Он прерывисто выдохнул над ней и убрал лапу от груди.       — Тогда сначала смочи пальцы. Оближи их, Грейнджер.       Без проблем. Пусть любуется, чего лишилось его пёрышко.       Гермиона поднесла два пальца к губам и усердно обвела кончики языком, прежде чем погрузить глубже в рот. Неизвестно, что творилось с лицом Малфоя там наверху, но острый кадык подпрыгнул.       Когда она спустила смоченные пальцы обратно к промежности, Малфой отступил подальше, чтобы лучше видеть, а Гермиона рассудила, что ей его видеть совсем необязательно, и прикрыла веки. Так она была смелее и могла более дерзко распалять его запретным плодом: раздвинув губы внизу, провела влажной подушечкой по клитору, еще раз, надавила сильнее, потирая уже обоими пальцами, — и расслышала другие тихие звуки трения, о ткань.       — Ты же там не трогаешь член, а, Малфой?       Раздался хрипловатый смешок.       — Ничего не докажешь. Незачем было закрывать глаза.       — Мм… но я предаюсь жарким сексуальным фантазиям. Мне же надо кончить, стараюсь изо всех сил.       Теперь его голос прозвучал совсем рядом:       — И что ты представляешь?       Гермиона коротко обдумала возможность назвать чьё-нибудь имя — тогда Малфой мог бы и заткнуть ей рот, как угрожал, — но после его ясного предупреждения это было бы слишком очевидным, точно осознанным нарушением сделки с её стороны, так что она обошлась без имён.       — Не тебя.       — Предсказуемый ответ, солнышко, — прошипел он. — Но третий лишний нам тут не нужен. Ты кончишь, думая обо мне.       Гермиона фыркнула — вот это самонадеянность!       — Ты можешь указывать мне только, что делать с телом, — в своём разуме я вольна заниматься чем хочу и с кем хочу.       — О да, бесспорно, но глаза — часть твоего тела, верно? Открой их и смотри на меня. Всё время.       Это указание пришлось выполнить. Лицо Малфоя раскраснелось, но Гермиона надеялась, он всё-таки не успел сам кончить, пока она не следила. Не настолько же он нестойкий.       — Я заметил, что в своём перечислении, чем мне нельзя тебя трогать, ты не назвала мой рот.       Гермиона воззрилась на него с недоумением — он же не рассчитывает обойти этот пункт договора с помощью такого глупого аргумента?       — Я сказала — ничем, Малфой.       — Помню, помню, — покивал он. — Но мой член ты потрудилась назвать отдельно. Ты вообще часто его упоминаешь — какая-то нездоровая фиксация, Грейнджер.       Он даже не представлял, насколько нездоровая.       — Потом ты назвала руку — тут всё логично, рукой я тебя тоже трогал, трахал пальцами… — Он сопроводил эти слова взглядом в соответствующем направлении. — О, почему же ты остановила свои? Ты должна трогать себя, пока не кончишь, — вот и не прекращай.       Гермиона сжала зубы, но подчинилась, чувствуя, что начинает сгорать от злости и неловкости. Мерзавец неожиданно лихо перехватил инициативу, и ей совершенно не нравилось, к чему он клонит.       — А после руки ты почему-то назвала моё грёбаное колено, — светски продолжил мерзавец. — Оно-то чем провинилось? Я не тёр тебя им между ног, не доводил до оргазма. Я довёл тебя до оргазма ртом, и как раз его ты не назвала. Мой рот тебя смущает, Грейнджер?       — Раздражает, — процедила она.       — Он такой влажный и горячий…       — И болтливый.       Малфой развёл руками, изобразив вздох.       — Что поделать, если мне можно трогать тебя только словами.       — Твои слова меня не трогают.       — Да, — невесело усмехнулся он. — Тебя ничего не трогает.       Он замолк, но Гермиона рано обрадовалась, сумрачный взгляд вскоре сменился на дьявольски хитрый.       — Так как я очевидно самый добросердечный из нас двоих, я решил пойти тебе навстречу в твоём желании разделить наш интимный момент с кем-то третьим, Грейнджер.       Гермиона сдвинула брови — он даст ей фантазировать о ком-то другом?       Но Малфой шагнул в сторону и нагнулся за… Ведром, перевернул дном вверх и, присев на корточки, устроил на земле сбоку от Гермионы.       — Поставь ножку сюда, милая. Так тебе будет удобнее.       Удобнее всего ей сейчас было бы пнуть его, опрокидывая на спину. Она поверить не могла, что сукин сын втянул в эту непристойную сцену Ведро! И теперь, когда Гермиона стояла с отведенным вбок коленом, вся раскрытая для обзора, сцена стала ещё непристойнее. А Малфой, вместо того чтобы подняться, расположился прямо в партере, сев перед ней на колени.       — Оближи пальцы снова.       Исполнить это с прежним хладнокровием ей не удалось, и прикованный к её губам взгляд Малфоя больше не вселял мысли об успехе плана, а лишь нервировал.       — Как тебе вкус?       — Нет там никакого вкуса, — отрезала Гермиона. Она ещё не продвинулась так далеко.       — Это потому что ты до сих пор не вложила пальцы внутрь, детка, — без всякой необходимости пояснил он. — Трахни себя ими, как делал я.       Единственным плюсом унизительной ситуации было то, что зачарованный движением пальцев зритель молчал целую минуту и не поднимал глаз к её пунцовому лицу, но, конечно, это не могло длиться вечно.       — Мне твой вкус понравился, — поделился он, его голос звучал ниже, дыхание — чаще. — Я с удовольствием попробую его снова, если разрешишь. Можно мне прикоснуться к тебе ртом? — Он проникновенно посмотрел на неё снизу вверх и шепнул: — Пожалуйста?       Каким непостижимым образом её сумасшедший план оказаться перед Малфоем на коленях, ублажая его ртом, привёл её в точку, где это он сидел на коленях и просил разрешения прикоснуться ртом к ней?       Гермиона опустила взгляд на этот рот, чтобы не смотреть в голодные, затуманенные возбуждением глаза и не выдать мыслей. А ей было о чём подумать, ведь Малфой предоставил ей сейчас предлог для «надлома», который будет гораздо более в её характере, чем тот, что она планировала. Как Гермиона говорила ему когда-то, чужие действия не могли по-настоящему её унизить, лишь она сама могла это сделать. Его измывательства не сломили бы её дух, а только наполнили решимостью сражаться дальше. Но если бы после всего, что он творил, и после того, как стойко она держалась, Гермиона захотела его и добровольно пошла на поводу у этого постыдного чувства, то позже ни за что не простила бы себе слабости и предательства собственных принципов.       Это стало бы падением в бездну для неё. Тем самым психологически верным моментом для драматичного шага.       «Новый сценарий одобряю, снимай кино».       О, но у нового сценария имелся один большой недостаток — он был слишком правдоподобным. Если она скажет «да», будет ли ею двигать лишь холодный расчёт или и это горячее томление внизу живота? Гермиона не знала, что именно пробудило в ней невозможные, противоестественные реакции — сочетание её развратной позы и вида Малфоя у её ног, его грязные речи, сплетённые с ощущениями от её пальцев, или воспоминания о его пальцах и языке, — но её давно уже сжигали не только злость и стыд, она гнала из головы дикие картины и боролась с нарастающим желанием.       Если поддастся ему, всё будет взаправду. Её падение будет взаправду.       Гермиона подняла взгляд к ждущим глазам.       — Нет.       Трудно сказать, чего в ответном взгляде Малфоя было больше, злобы или почти детской обиды — он же попросил разрешения, как хороший мальчик, — но и то и другое потеснила тёмная целеустремлённость, а рот, которым он её соблазнял, сложился в жесткую линию.       — Упрямая до конца? Так давай закончим. Не сбавляй темп, Грейнджер, ты же любишь побыстрее. И не отводи глаз. — Вместо недавнего «пожалуйста» он шепнул мстительное: — Легилименс.       Она понимала, что́ негодяй делал: не оставлял ей шанса закончить всё с наименьшими потерями для гордости — притвориться. Насчёт этого конкретного мужчины внутренний циник ошибался, он сумеет увидеть разницу. Гермиона могла бы спастись в фантазиях, но думать о Роне сейчас было невыносимо, даже назло Малфою, а тот и не позволял ей отвлечься от него:       — Ты совсем забыла про грудь, смочи и те пальцы… Обведи сосок, как я обводил языком… Сожми, как я сжимал губами... Потяни, как я втягивал его в рот...       Отдавая одно указание за другим, он не смотрел на её движения, только в её распахнутое сознание, где неизбежно вспыхивали образы, а финальный штрих нанёс уже без помощи слов: приблизил лицо к её бедрам, овеял тёплым дыханием и лизнул воздух над клитором. Не было вскрика или стона, лишь разорванный вздох, но жадные глаза, без сомнения, ничего не упустили, впитали всё без остатка.       По-прежнему удерживая её взгляд, Малфой медленно поднялся, постоял перед ней, нестерпимо долго, и без улыбки пожелал:       — Спокойной ночи.       Когда за ним затворилась дверь, Гермиона спустила дрожащую ногу с Ведра и съехала по стенке на землю. Да, как выяснилось, существовал лучший способ поквитаться с бессердечной сучкой: вынудить кончить — по-настоящему — думая о нём.