В гляделки с бездной

      За тот год, что Гермиона его не видела, он как будто стал еще крупнее — и еще страшнее. Вздумай они с Малфоем мериться мужественностью, Гойл победил бы с большим отрывом: его лицо тоже было изуродовано — и, по совпадению, тоже с левой стороны, — только явно не пулей, а огнем. Пламя жестоко перекроило всю щеку до виска и съело половину брови.       Когда Гермиона наконец смогла отвести взгляд от жутких шрамов, её догнало осознание, почему она так хорошо их рассмотрела: гость явился не с пустыми руками, он освещал себе дорогу Люмосом. Сердце начало отбивать неровный ритм, будто не зная, заходиться от восторга или сжиматься от страха. К ней пришла волшебная палочка — вот это уже замечательная встреча, но будет менее замечательно, если Гойл явился сюда, чтобы её прикончить.       Правда, как-то не похоже было, что он тут по её душу: Гойл так пучил глаза, словно гадал, можно ли допиться до грязнокровок, — судя по различимому даже на расстоянии запаху, он пребывал примерно в той же кондиции, что Малфой. Гермиона пока не определилась, удачно это для неё или не очень: зависело от того, к какому типу пьяных Гойл принадлежал — к добродушным или к агрессивным.       — Какого хера здесь ты?!       Пожалуй, к агрессивным.       «Давай этого ты бесить не будешь».       Гермиона и не собиралась. Это же не Малфой. Гойл точно не станет подражать принцу датскому, долго рефлексируя на тему «бить или не бить». Вряд ли ему вообще было известно какое-то значение слова «рефлексировать», кроме физиологического.       — Хотела спросить тебя о том же, — осторожно произнесла она, поспешно нащупывая и застегивая под одеялом пуговицы мантии. — Ну, может, немного другими словами.       О чем ей действительно хотелось спросить, так это — как дела у Гарри и что случилось в Хогвартсе, но задавать такие вопросы тому, кто сражался за другой лагерь и недавно потерял друга, казалось не самой разумной идеей. По крайней мере, пока у него волшебная палочка. Получив её, Гермиона намеревалась получить и ответы на все свои вопросы.       Гойл обвел мутным взглядом её покои, нахмурился при виде ванны.       — Я думал, тут бухло.       «Логично».       — Немудрено перепутать, — кивнула Гермиона, спуская ноги на пол. — Видишь ли, вино тут хранят не в винном погребе, а в гараже. Показала бы тебе дорогу, да не могу отсюда выйти.       Он осоловело хлопнул глазами и повернул голову к двери.       — Не заперто же.       Наблюдая за ним, Гермиона пересела на самый краешек кровати: алкоголь замедлял его реакцию, а прежде чем послать проклятие, ему еще надо отключить Люмос… Она сглотнула, все же не осмелившись воспользоваться моментом и броситься к палочке, — уж больно устрашающе выглядел этот громила. И почему Малфой не завел себе менее габаритных приятелей? Вроде худосочного Теодора Нотта.       Идеально будет, если Гойл сам к ней подойдет — и остановится где-нибудь в ярде с небольшим, да, ближе не нужно. Не горя желанием делать какие-либо движения ему навстречу, Гермиона принялась делать то, что в минуты волнения удавалось ей лучше всего, — нести вдохновенную чепуху:       — Дело в том, что я привязана к этому месту. Я вроде погребного духа, понимаешь? Как джинн в бутылке, только без бутылок. Если меня освободить, могу исполнить самые заветные желания.       Истинная правда, между прочим. Это будут её заветные желания.       — Чокнутая, что ли?       Не настолько пьян, чтобы поверить в маленькое дружелюбное привидение? Жаль, жаль. Гермиона вздохнула и приподняла левую ногу, показывая браслет.       — Вот, видишь?       Гойл не приблизился, чтобы получше разглядеть украшение или её голую ногу, — лишнее доказательство, что соблазнительница из неё аховая. Наверное, она не пробудила бы в нем мужской интерес, даже если бы дерзко скинула мантию и разлеглась в зазывной позе — не то чтобы Гермиона всерьез это обдумывала. Хотя уже одно то, что такая мысль посетила её голову, заставляло тревожиться о состоянии этой головы.       — Браслет удерживает меня здесь, — пояснила Гермиона прискорбно нелюбопытному гостю. — Если бы ты помог его снять…       Полторы брови поползли к переносице.       — Ты меня тупым считаешь?       Честный ответ на этот вопрос грозил серьезными травмами или даже превращением в то самое привидение, потому следующие слова Гермиона подбирала аккуратнее:       — Нет, что ты, тупому этот браслет не снять.       Не помогло, лицо Гойла опасно наливалось краской, а глаза — пьяной обидой.       — Все считают тупым... И Драко тоже… Ничего не говорил про тебя. Какого хера ты здесь?!       Кажется, это была самая длинная речь, которую она от него слышала за всю историю знакомства, но, к сожалению, их высокоинтеллектуальная беседа зашла в тупик.       — Слушай, этого хера зовут Малфой — все претензии к нему. По-твоему, я сама себе эти апартаменты выбирала?       — Драко отсюда шел... Я видел. — На его лице отобразилась работа мысли, и процесс этот явно не доставил Гойлу удовольствия. — Он что, тебя трахает?!       «Смотри-ка, не такой уж и тупой».       В отличие от Малфоя, который приперся сюда ночью, не позаботившись о конспирации. Теперь ей придется на всякий случай подправить воспоминания и Гойлу. А еще, видимо, придется все-таки подойти к нему самой, потому что он упорно топтался на пороге.       Не дав себе времени на новые сомнения, Гермиона внутренне подобралась, вдохнула поглубже и поднялась на ноги — плавно, без резких движений.       — Скажешь тоже, Грегори, — притворно изумилась она, вставив имя для пущей доверительности. — Нельзя трахнуть духа, я же бесплотная. Не веришь? — Она вытянула вперед руку: — Потрогай.       Так, с вытянутой рукой, Гермиона и направилась к нему, невербально произнося формулу «Акцио» — вербально заклинание, как правило, получалось сильнее, но она не могла рисковать, предупреждая о своем намерении: Гойлу достаточно покрепче сжать палочку, чтобы помешать её вырвать. Палочку он не сжал, но зато попятился, отступив в тамбур. Гермиона затормозила, остановленная браслетом, опустила руку и чертыхнулась про себя. Что ж эти юные Пожиратели все так шугались безоружных девчонок?       Лицо Гойла перекосилось в гримасе отвращения, из-за ожога особенно выразительной.       — Не лезь ко мне… — он зашевелил губами, вероятно подбирая обозначение, способное передать всю степень её отвратительности, но в итоге выдал банальное: — Грязная шлюха!       Как будто Малфой ей платил.       Ну что за везение, наконец попался нормальный расист — и так не вовремя. Гермиона миролюбиво вскинула ладони, пока этот нормальный расист совсем не сбежал от мерзкой грязнокровки:       — Всё-всё, не лезу.       Для убедительности она даже спрятала руки за спину и со смирным видом шаркнула ногой. Гойл посмотрел на эту ногу.       — А ты и не можешь, да? — догадался он, умнея и трезвея прямо на глазах.       — Я же говорила, — пожала плечами Гермиона. — И насчет желаний, кстати, тоже не обманула. Без шуток, Гойл, у тебя сейчас есть шанс помочь подруге Гарри Поттера. Сможешь попросить любую награду — всё, чего пожелаешь.       Она впилась в него взглядом, надеясь по реакции понять ответ на вопрос, который не решалась задать прямо, но пока поняла только, что имя Гарри совсем его взбесило.       — Тебе я ничего не должен, — прошептал он, набычившись.       — Я и не говорила, что дол… — Гермиона осеклась, когда он погасил Люмос. Плохой, плохой знак.       В слабом свете керосиновой лампы, работающей в режиме ночника, огромная темная фигура в тамбуре казалась еще более зловещей. Гойл тяжело шагнул к дверному проёму, и Гермионе потребовалась вся сила воли, чтобы не отступить. Поджилки тряслись, но не ей увеличивать расстояние, которое он так любезно решил сократить.       — Флагеллус! — Из деревянного кончика выползла, извиваясь кольцами, тонкая черная плеть. — Вот тебе желание. Попляши.       Гермиона упрямо стояла на месте, мысленно призывая палочку — без какого-либо эффекта. Но ничего, пускай еще немного приблизится — оттуда Гойлу её все равно не достать, длины плети не хватит... Плеть она недооценила: описав в воздухе волну с изяществом ленты художественной гимнастки, та удлинилась прямо в полёте и с треском обрушилась на пол справа от Гермионы. Тут выдержка ей изменила, Гермиона резво отпрыгнула, а плеть после нового взмаха палочкой громко щелкнула уже слева, в дюйме от ступни, прикрытой только носком.       Гойл либо не очень хорошо целился, либо, наоборот, филигранно промахивался забавы ради, как типичный злодей из вестерна, — даром что магловских фильмов не смотрел.       — Если это была попытка снять браслет, то лучше попробуй Апериус, — пыхтя, посоветовала Гермиона.       — Зачем снимать? Ты и так отлично пляшешь.       — А я еще и петь умею...       — Сейчас послушаем!       Предчувствуя, что последует, она припустила в сторону, оправдывая позорное бегство тем, что выманивает противника на свою территорию. Плеть настигла её на полпути к стене, полоснув по голени, и Гермиона даже не старалась сдержать крик — болью прошило так, будто плоть рассекло до кости. Дурацкий Малфой с его антипатией к джинсам! Из-за его каприза ноги сейчас защищала только мантия, и справлялась с этой задачей препаршиво.       Смаргивая слезы, Гермиона развернулась к Гойлу, который и правда шагнул глубже в погреб, и скосилась на раненую ногу — до кости плеть, может, и не достала, но кожу вспорола, словно бритвой. Шутить резко расхотелось — если попадёт по артерии, она истечет кровью.       — Малфой тебе за это спасибо не скажет, — предупредила она.       Гойл неприязненно ощерился, бросив взгляд на кровать.       — Все-таки трахает.       — Вот заладил! Я у него в заложниках. Знаешь, кто такой заложник? — Гермиона растолковала терпеливым тоном учительницы начальных классов: — Это такой ценный пленник, которого можно выгодно на что-нибудь обменять. Но для этого заложник должен быть жив и здоров, так что сейчас ты оказываешь другу плохую услугу.       Гойл подвигал челюстью из стороны в сторону, глаза повторили этот маршрут, забегав в сомнениях, но жажда грязной крови взяла верх.       — А я тебя не убиваю, — выплюнул он, отводя руку с палочкой.       Пункт про здоровье он проигнорировал, потому что хлестнул плетью по дуге с такой силой, что та, ударив Гермиону наискосок по бедрам, отшвырнула её на пол около ванны. Из горла вырвался какой-то совершенно животный вой, ноги парализовало болью, Гермиона сама не знала, как умудрилась тут же принять сидячее положение, но в голове набатом стучала мысль, что лежать нельзя.       В следующую секунду она едва успела загородиться локтем, спасая лицо и шею, слепо отмахнулась другой рукой и, ощутив на пальцах ускользающий хвост плети, яростно вцепилась, накручивая на кулак. В первый миг ею двигало лишь горячее желание не позволить ударить снова, во второй Гермиона сообразила, что буквально держит палочку за веревку, и отчаянным рывком потянула плеть к себе. Гойл от неожиданности выпустил палочку, но как только та утратила связь с источником магии, питающей заклинание, плеть исчезла, оставив в ладони пустой воздух и кровь от порезов, а палочка шлепнулась на пол совсем недалеко от Гойла и всё еще слишком далеко от неё.       Тем не менее Гермиона попробовала её приманить — если это не минута непосредственной опасности, то что тогда?! — однако негодяйка даже не шелохнулась. То есть до того, как её подобрал с земли Гойл, поднимая на недостижимую высоту. Гермиона бросилась к нему на четвереньках и, увидев перед носом подол мантии, применила испытанный еще на первом курсе метод отвлечения злобных колдунов — напустила на подол Синий огонь. Злобный колдун заголосил так, словно уже сгорал заживо, хотя её маленький огонёк пока всего лишь скромно взбирался по мантии, — и принялся наводить бесполезное «Агуаменти».       Не доверяя изменчивым Манящим чарам, Гермиона тяжело поднялась на ноги, потянулась к палочке — и грохнулась назад, на этот раз сбитая не плетью или другим заклинанием, а огромным кулачищем, причем левым, что особенно впечатляло. Перед глазами замелькали разноцветные пятна, голова гудела, как полный улей рассерженных пчел, и какое-то время Гермиона сидела глубоко потрясенная — не столько болью, которую из-за адреналина пока толком и не ощущала, а самим фактом. За всю её короткую, но насыщенную сражениями жизнь, её еще никто не бил кулаком в глаз — если не считать драчливый телескоп Фреда и Джорджа, но у телескопа кулачок был поменьше.       Сквозь гул в ушах до неё донеслось «Фините Инкантатем» — это означало конец её огонька, и Гермиона предприняла еще одну отважную попытку встать, но погреб подло перевернулся, стряхнув её обратно на пол, а пару секунд спустя тело охватило болью, которую не в силах был притупить никакой адреналин.       Раскалённые штыри пронзали каждый дюйм плоти, кости дробились, кожа плавилась, Гермиона слышала нечеловеческий вопль, смутно понимая, что кричит она, но не чувствуя этого: сейчас у неё не было гортани, языка или голосовых связок, всё поглотила боль, стремясь лишить и последнего — разума.       Но внезапно всё закончилось.       О-о, ни один гребаный оргазм не сравнится с блаженством после прекращения этой агонии. Скоро, скоро напомнят о себе раны и ушибы, но в эти первые, благословенные мгновения тело будто плавало в невесомости без единой частицы боли.       Однако наслаждаться этим чудесным состоянием здорово мешали два ругающихся голоса. Сначала Гойл что-то басил над ней, а Малфой орал где-то сбоку, потом голос Гойла стал передвигаться ближе к малфоевскому. Когда бас удалился на достаточно комфортное для неё расстояние, Гермиона приоткрыла глаза и осторожно повернула голову.       Малфой стоял в дверном проёме спиной к ней, протягивая правую руку куда-то вглубь тамбура или к Гойлу, которого Гермиона не видела, зато слышала отчетливо:       — ...из-за какой-то чокнутой сучки?! Из-за гря...       — Это моя чокнутая сучка!       Ух ты, Малфой научился произносить это слово. Вот только с местоимениями что-то напутал.       — Я своя собственная чокнутая сучка, — внесла ясность Гермиона, правда не самым ясным голосом, севшим от воплей.       Малфой обернулся к ней, поспешно опуская руку, словно прятал... Господи, да он прятал палочку! Гермиона тихонько застонала, кляня себя на чем свет стоит. Две палочки, к ней сегодня пожаловали целых две палочки, без каких-либо усилий и блестящих идей с её стороны, и обе она благополучно упустила! Хвати ей ума полежать молча, притвориться, будто потеряла сознание, Малфой бы, может, еще подошел, чтобы проверить пульс или подлечить все эти некрасивые раны, но нет, ей понадобилось его спугнуть.       — Подожди, я сейчас вернусь.       Еще бы сказал «Никуда не уходи», шутник.       И будто всех этих неудач ей было мало, Гермиона услышала, как Гойл на улице ябедничает:       — Она меня подожгла!       — У неё нет палочки, дебил! — не поверил Малфой, заслужив её горячую благодарность. — Тебе везде огонь мерещится… И что ты успел ей разболтать?       Закрывшаяся дальняя дверь заглушила бурчание Гойла, но Гермиона знала ответ и сама: ничего он не успел ей разболтать.       Отвернувшись от проклятого тамбура, она обнаружила перед собой ножку кровати, а выше — спинку, со стоном ухватилась за рейку саднящей рукой, другой оперлась о землю и сумела сесть. Затем совершила еще несколько болезненных телодвижений, привалилась к спинке, вытянула ноги и прикрыла глаза, изображая пусть не обморок, но хотя бы глубокий сон — на случай если Малфой все-таки вернется с палочкой.       В роль она вошла как-то чересчур хорошо, потому что очнулась уже от нестерпимого жжения в ладони. Полностью распахнуть удалось только левый глаз, правый открылся лишь на узкую щелочку: Малфой сидел склонившись над ней, но не с палочкой, а с небольшим пузырьком, из которого и капал на её порезанную плетью ладонь. Теперь у него, значит, нашелся бадьян, чтоб его! Мыча от боли и разочарования, Гермиона машинально попробовала вырвать руку, но Малфой крепче обхватил запястье.       — Тш, потерпи.       Она поморгала, приноравливаясь к яркому освещению — Малфой поставил рядом лампу, — подняла глаза к его лицу, еще более бледному, чем обычно, и с некоторым удовлетворением отметила, что шрам никуда не делся: для этого надо было обрабатывать его бадьяном сразу.       Отпустив её запястье, Малфой задрал рукав мантии на другой руке, потом, уже осторожнее, закатал и рукав кофты — Гермиона опять замычала, когда ткань отлипла от раны на предплечье — и со свистом втянул воздух сквозь зубы.       — Обязательно надо было его вывести, да? — чуть хрипло спросил он, кадык дернулся. — Не могла сдержать свой острый язык?       Малфой, как всегда, винил во всём её. Гермиона закатила глаза — довольно болезненное действие, когда один из этих глаз подбит — и прощупала пальцами опухшие скулу и висок.       — Подари ему цветы.       В озадаченном взгляде Малфоя ясно читалось беспокойство, что этот последний удар её бедовая голова не перенесла. Гермиона сочла за лучшее не объяснять, к чему она это сказала — гад только возгордится, узнав, что она почему-то запомнила его фразу почти двухлетней давности, — и сменила тему:       — Давно он тут живет?       Скорее всего, со вчерашнего дня, — потому-то Малфой и пропал, отправляя вместо себя эльфа: не хотел позориться, таская подносы на глазах у приятеля.       — Больше не живет.       Мрачный тон вместе с выбором слов заставил Гермиону слегка встревожиться. Не то чтобы её сейчас сильно волновала судьба отморозка, имевшего привычку угощать безоружных девушек плетью и Круциатусом, но если Малфой мог разделаться с собственным другом, то он гораздо более неадекватен, чем она полагала. И более опасен.       — Ты его что... убил? — настороженно спросила она.       Малфой поперхнулся, хмуро уставившись на неё.       — Отослал подальше. Ты меня за кого принимаешь?       — За психа, — честно брякнула Гермиона.       Он смерил её еще одним хмурым взглядом. А не надо задавать вопрос, если на самом деле не хочешь знать ответ.       — Но раньше я считала тебя психом осторожным… — она стиснула зубы, пережидая жжение в ране, мстительно смазанной бадьяном. — А ты взял и привел в своё суперсекретное убежище приятеля, который может тебя сдать. Тебе стало настолько одиноко в пустом доме?       — Никому он меня не сдаст, он сам скрывается.       Даже столь малой крупице информации Гермиона обрадовалась, как манне небесной. В душе́ зажглась надежда.       — Если Гойл вынужден скрываться…       Малфой не дал ей закончить оптимистичную мысль:       — Он сбежал в разгар битвы, Темный Лорд не прощает трусости.       Там была целая битва? Без неё?!       Эта внезапная вспышка эгоистичной досады, к её стыду, на мгновение даже затмила только-только вспыхнувшую надежду. Гермиона всем сердцем желала Гарри скорейшей победы, но… не могла же она всё пропустить. Хотя со слов Малфоя выходило, что пропустила она не всё и Волдеморт еще коптит небо, но с каких пор слова Малфоя заслуживали доверия? С другой стороны, если бы Гарри уже спас мир, то сейчас переворачивал бы этот мир вверх тормашками в поисках Гермионы и о её похитителе наверняка писали бы в газетах, а для Гойла встреча с ней здесь точно стала сюрпризом.       «Можешь представить, как он читает газеты? Или хоть что-то».       С трудом.       — Гойл взбесился, когда я упомянула Гарри, — задумчиво проговорила Гермиона. — Победители так не злятся.       — У Гойла есть причина злиться — из-за твоего Поттера погиб Крэбб.       Тихонько охнув, она недоверчиво расширила глаза. Ну, один глаз.       — Гарри его убил?       В её предположение, что Малфой убил Гойла, и то верилось больше. Гарри не убийца.       — Нет, конечно, святой Поттер никого не убивал, — Малфой колюче глянул на неё — возможно, понял, о чем она думает. — Им с Уизли и его сестрой что-то понадобилось в Выручай-комнате, а Крэбб с Гойлом за ними проследили, хотели передать Поттера Темному Лорду. Завязалась схватка, кто-то наколдовал Адское пламя, и то быстро вышло из-под контроля. — Гермиона знала, этим «кем-то» точно не мог быть Гарри или кто-либо другой из её друзей, но не осмелилась вставить ни слова, слушая затаив дыхание и боясь, что Малфой вот-вот опомнится и оборвет рассказ. — Гойл выбрался из Комнаты весь в ожогах, как ты могла видеть. — Он умолк на секунду. — Крэбб не выбрался. После этого Гойл и сбежал.       — А Гарри, Рон и Джинни? — глухо спросила она.       Малфой посмотрел на неё долгим непроницаемым взглядом, и застывшая изваянием Гермиона уже готова была к его обычному требованию спросить повежливее, когда он проронил одно короткое, прекрасное слово:       — Спаслись.       Она обмякла, судорожно вздохнув, глаза щипало от слез, но впервые её не беспокоило, увидит ли их Малфой. Спаслись. С души свалилось целых три тяжеленных камня, и, кусая губы, Гермиона сдерживала не всхлипы, а счастливую улыбку: её друзья спаслись, но друг Малфоя погиб — не стоило так бестактно радоваться, если она еще когда-либо хотела получить от него ответы. А у неё было много вопросов! Догадались ли ребята бросить в Адское пламя чашу, чтобы уничтожить крестраж? Удалось ли им найти тот, что спрятан в Хогвартсе? Откуда там взялась Джинни, не возвращавшаяся в школу после Пасхи?..       Впрочем, на эти вопросы Малфой ответить не мог, и Гермиона тихо задала другой:       — А дальше?       — А дальше Гойл сбежал, — отчеканил он сухим тоном.       Ну, она не поверит, будто ему известно лишь то, что видел Гойл. Про смерть своей тётушки Малфой узнал раньше.       — Чем завершилась битва?       Он только сердито зыркнул — мол, не наглей — и склонился над её ногой, обрабатывая бадьяном порез на голени. По всей видимости, сеанс откровений подошел к концу, хорошенького понемножку. Да и как-то неудобно задавать вопросы, шипя от боли. Малфой между тем продвинулся по ноге выше, вероятно вычислив местоположение еще одной раны по прорехам в мантии, смазал бадьяном кровавую полосу над коленом и начал задирать подол к бедрам, а на Гермионе по-прежнему не было нижнего белья.       Она проворно вцепилась в край мантии, скомкав в кулаке.       — Спасибо, дальше я сама, — и протянула другую руку к пузырьку.       — Знаю я, как ты сама лечишься, — проворчал Малфой.       — Ну как хочешь, но я обмочилась. — Пока он с несколько ошарашенным видом переваривал эту ценную информацию, Гермиона все-таки цапнула из его руки флакон. Малфой не стал отнимать. — Вижу в твоих глазах вечный вопрос, делаю ли я это специально, но нет, знаешь ли, под Круциатусом очень сложно контролировать такие процессы. — Надежно подоткнув мантию между ног, она оголила бедро, щедро плеснула бадьяна себе на пальцы и провела по всей длине раны. После чего опрокинула пузырек, выливая содержимое на пол. — А вот это уже специально.       Малфой выхватил у неё флакон, но поздно — там уже ничего не осталось.       — Не теряешь надежды разорить меня на лекарствах?       — Надо же мне хоть на что-то надеяться. — Расправив полы мантии, она внимательно посмотрела на банку с мазью, сменившую пустой флакон, и Малфой крепче сжал ту в руке. — Ну, кроме того, что разозленный Гойл, которого ты так несправедливо обидел и выгнал, вернется тебе отомстить.       — Боюсь тебя расстроить, но для этого ему придется еще как-то добраться до Англии из Австралии. — Гермиона мигом напряглась — и не только оттого, что Малфой принялся накладывать ей под глазом холодную мазь. — К тому же, хоть ты и считаешь меня идиотом, адреса я ему не называл, он даже не знает, в какой мы части Англии. Так что скоро не жди.       — Почему из Австралии? — вычленила Гермиона важное.       Малфой пожал плечами, зачерпывая пальцами еще мази.       — У меня был готовый портключ до Мельбурна.       Убедившись, что ссылка Гойла не имеет отношения к ее родителям, она выдохнула и не замедлила подтвердить, что и впрямь считает Малфоя идиотом, если вдруг у него оставались сомнения:       — Это случайно не тот портключ, который потом возвращает в твой кабинет?       — Нет, Грейнджер, — он поднес пальцы к её распухшему верхнему веку, вынуждая зажмуриться.       — Значит, Гойл застрял на другом конце света? Сурово ты с друзьями.       — Как ты со своими родителями? Я хотя бы память не стирал.       Гермиона поджала губы. По её мнению, уж лучше бы стёр, а не отпускал восвояси с ненужными сведениями о том, чья она сучка. Рассчитывать на то, что Гойл поделится с ненавистным ему Гарри какими-нибудь более полезными сведениями — вроде описания окружающей местности, — все равно не приходилось.       — Он там в безопасности, с волшебной палочкой — не пропадет, — продолжал Малфой, убрав пальцы от её лица. — С чего вообще такая забота о том, кто тебя пытал?       Гермиона открыла глаза и встретилась с его прищуренным взглядом.       — Я просто не понимаю, почему ты его отослал. Только не говори, что из-за меня.       Он криво усмехнулся.       — Хорошо, не буду.       Завинтил крышку банки, сунул ту в мантию и вытер пальцы вытащенным из другого кармана носовым платком, а затем, вместо того чтобы уйти, раз уж закончил с лечением, уселся на полу сбоку от неё, прислонившись спиной к стене, и сложил локти на согнутых коленях.       — Он злоупотребил гостеприимством.       Гермиона откинула голову к спинке кровати, отрешенно уставившись в потолок. Дадут ей сегодня поспать? А потом еще желательно — принять горячую ванну. Очень желательно без Малфоя.       — Мне кажется, я тоже пару раз злоупотребляла.       — Пару десятков раз.       — Вот и отослал бы меня в Мельбурн. Или еще куда-нибудь. Мне в принципе без разницы — лишь бы подальше отсюда.       Она чувствовала, как Малфой буравит её глазами. Помолчав, он прищелкнул языком.       — Но так ведь будет неинтересно, Грейнджер. Не хочу нарушить план великолепного побега, который ты наверняка продумываешь.       Как хорошо он её знает.       — Последний только что провалился. Я немножко устала.       С полминуты в погребе царила тишина, Гермиона чуть не задремала.       — И что же это был за план — отобрать палочку у Гойла?       Она покосилась на не в меру сообразительного Малфоя, но не нужно было применять легилименцию, чтобы прийти к этому, прямо скажем, очевидному выводу.       — Вежливо попросить.       — А Гойл сказал, ты его подожгла.       Он произнес это шутливо, из чего Гермиона с облегчением заключила, что Гойл не догадался предъявить вещественные доказательства её преступных действий — подпорченную огнём мантию, и приподняла брови, изображая недоумение всей доступной ей половиной лица:       — Пить надо меньше.       Малфой хмыкнул, не став спорить.       — И все же в это легче поверить, чем в то, что ты способна вежливо просить.       — Просто Гойл, в отличие от тебя, с первого взгляда внушает девушке трепет и уважение: широкоплечий, мускулистый, — она дернула уголком губ, — с таким жестким и длинным хлыстом...       Привычная подколка вызвала непривычно бурную реакцию: Малфой вдруг отлепился от стены, встал рядом на колени и, взявшись одной рукой за спинку кровати, навис над Гермионой с крайне напряженным выражением лица. И с такими заскоками он ждал, что она не будет считать его психом? Гермиона вжалась затылком между металлических реек, стремясь отодвинуться как можно дальше.       — Он тебя трогал? — Малфой скользнул взглядом вниз по её одежде и сузил глаза, осененный какой-то догадкой. — Ты поэтому не дала поднять мантию?       Гермиона еле удержала нервный смешок. До чего нелепая ситуация! А она еще когда-то боялась, что Малфой может дать кому-то её изнасиловать. О нет, он определенно не из тех, кто делится своими игрушками.       — Хочешь знать, не попользовался ли он мной? — ядовито спросила она. — А если да, то ты как, сам меня больше не тронешь — побрезгуешь?       Словно демонстрируя тщетность подобных надежд, он обхватил пальцами её подбородок, не давая отвернуться.       — Легилименс!       Ох, нет, нет, нет, это уже лишнее! Гермиона торопливо зажмурилась. Когда-нибудь она все-таки отгрызет свой болтливый язык! Малфой ведь уже отмахнулся от гойловских обвинений в поджоге, а сейчас заглянет в её воспоминания и сам всё увидит! И теперь Гермиона знала, как именно самодур пресечет её попытки колдовать: имея возможность в любой момент вот так залезть к ней в голову и проверить, чем она занималась без него, Малфою достаточно просто запретить. Она не рискнет ослушаться.       — Уймись, Отелло, я пошутила — и говорила про плеть! Не член, а плеть! Ты что, отметины не видишь? Сам лечил.       Хотя он мог принять их за следы от какой-то разновидности режущих заклинаний… Черт!       Малфой немного подышал над ней молча: то ли размышлял, кто такой Отелло, то ли — предпочтительный вариант — прислушивался к голосу разума. Но нет.       — Я вижу, что ты вдруг заволновалась...       — Потому что ты навис, как маньяк!       — ...и хочешь что-то скрыть. Открой глаза.       В панике Гермиона задумалась, не задрать ли подол, чтобы мнительный придурок убедился в отсутствии на ней чужих телесных жидкостей. И трусов. Невольно покраснев, чем едва ли развеяла подозрения Малфоя, она попробовала его вразумить:       — Да сам подумай, когда бы он успел между маханием плеткой, кулаками и Круциатусом? У него бы попросту времени не хватило еще и на это! — И, поскольку язык она себе пока не отгрызла, добавила: — Не все же такие скорострелы…       — Грейнджер.       — Представь, я даже сама предлагала ему меня потрогать (Малфой издал странный звук — видимо, представил), но Гойл — кремень! Образцовый Пожиратель смерти — не предаёт высоких идеалов, путаясь с грязнокровками. Брал бы с него пример.       — Грег не принимал Метку, — зачем-то указал на ошибку Малфой, как всегда хвастаясь тем, чем гордиться не стоило.       — То есть он еще и умнее тебя.       — Грег не принимал Метку, потому что Темный Лорд не удостоил его такой чести. Это не то предложение, от которого можно отказаться, — раздраженно проговорил он, закончив с нажимом: — Прямо как ты сейчас не можешь отказаться открыть глаза, Грейнджер.       — Ну честное слово, не было ничего, — простонала она, подтягивая мантию по ногам. — Можешь проверить.       Малфой на заманчивое предложение не повелся, должно быть справедливо рассудив, что если девушку взгляд между ног смущает меньше взгляда в глаза, то что-то тут сильно не так.       — Если тебе нечего скрывать, почему ты так боишься впустить меня в свои мысли?       — А ты бы хотел, чтобы кто-то рылся у тебя в голове?!       Перестав сдавливать в пальцах её подбородок, он обхватил ладонью здоровую половину её лица и смягчил тон:       — Подумай о приходе Гойла — я увижу только это воспоминание.       Но как раз это воспоминание ему видеть совсем не надо! Гермиона тщетно подыскивала новые аргументы, когда услышала, как он сглотнул, а затем:       — Это приказ.       Она распахнула глаза и с ненавистью вперилась в Малфоя. Ему хватило совести принять слегка виноватый вид, но не хватило отказаться от своей затеи. Формула прозвучала вновь, и Гермиона сосредоточилась на образе Гойла, застывшего в дверном проёме. Вскоре блёклое воспоминание налилось красками, полностью заслонив реальность.       Оставался крохотный шанс, что Малфой угомонится, досмотрев до эпизода с плетью, и не увидит огонька, а все её попытки приманить палочку, к счастью, были невербальными, поэтому Гермиона постаралась очистить разум от мыслей, концентрируясь на воспоминании, и настолько погрузилась в прошлое, что подскочила от призрачного шепота из настоящего:       — Заветные желания исполняешь?       Было очень странно говорить с невидимым Малфоем, сознанием находясь там, где вместо него перед ней стоял Гойл. Против воли она тоже понизила голос, как будто тот мог услышать.       — Не знаю, чему ты удивляешься. Ты же меня для того тут и держишь — желания твои выполнять.       Больше реплик из зрительного зала не поступало — если не считать тихого хмыканья. Кинолента воспоминания беспрепятственно разворачивалась дальше, не оборвавшись, увы, на эпизоде с плетью, — оборвалась она лишь после того эпизода, который Гермионе так важно было скрыть.       Ладонь с её щеки соскользнула, а ставший видимым Малфой качнулся назад и опустился на пятки, пораженно глядя на неё.       — Ты действительно его подожгла!       — Ну не тебя же, — уныло пробормотала Гермиона. — Нападать на твоих друзей ты не запрещал.       Быстро приняв решение, пока он не очухался от шока и не остановил её очередным запретом, она наколдовала огонёк.       — Дай руку.       Малфой, как в трансе, послушно протянул ей руку ладонью вверх, и Гермиона пересадила огонёк туда, чуть вздрогнув от слабого электрического разряда, пробежавшего по коже. Малфой замер, кажется не дыша.       Удивительно, насколько интимным — после всего, что он с ней творил — показалось это невинное соприкосновение ребрами ладоней. Было что-то слишком личное в такой передаче своей магии — из рук в руки. Отправляя заклятия волшебной палочкой, Гермиона никогда не ощущала, будто отдает противнику частичку себя, да и поджигая мантию Гойла — тоже, а сейчас не сводила ревнивого взгляда с огонька в чужой руке и уже начинала жалеть о затеянной демонстрации. Но ей нужно было убедить Малфоя, что она не делает ничего опасного для него.       А он убеждался вовсю: играл с подрагивающим в ладони комочком пламени, словно с котёнком, поглаживал, запускал пальцы в огненную шерстку, и Гермиона не могла избавиться от неуютного чувства, что он запускает эти пальцы прямо в неё, пытаясь проникнуть глубже, чем когда-либо прежде. Дотронуться до чего-то сокровенного — самой её сути. Души.       Она прочистила горло.       — Видишь, он безвредный. Просто немного света и тепла.       Строго говоря, это было не совсем верно. Да, Синее пламя не обжигало руки или сосуд, в котором его хранили, а еще не боялось воды, но в остальном вело себя, как обычный огонь. При желании им можно было устроить роскошный, чертовски красивый пожар. Малфоя, однако, посвящать в эти тонкости необязательно.       — В доме светло и тепло, — рассеянно заметил он вполголоса, не отрываясь от новой игрушки.       Гермиона промолчала, и Малфой наконец поднял глаза, голубые в отсветах пламени.       — Ты держалась за погреб, потому что рыла свой подкоп. Теперь зачем? — Не дождавшись ответа, которого у неё не было, он тяжело вздохнул. — Не нужно просить — просто скажи, что хочешь в дом, и я тебя переселю.       Но она не хотела в дом. В ту милую комнатку с видом на море в клеточку, куда Малфой сможет наведываться в любое время дня и ночи, без досадной необходимости пересекать весь двор. А отдельный вход в уборную из этой комнаты избавит его и от досадной необходимости оставлять пленнице Ведро...       Сейчас Гермиона и без подсказок внутреннего голоса осознавала, что просто ищет причины не принимать это радушное приглашение — и разумных среди них нет. В доме она окажется ближе не только к Малфою, но и к волшебной палочке — одного этого должно быть достаточно, чтобы умерить гордость и уступить.       «Тем более что уступает как раз Малфой, практически машет белым флагом».       Это-то и пугало — его новая тактика. Сначала прогнал единственного друга, как будто бы для ее защиты, потом рассказал о ребятах — пусть и меньше, чем ей хотелось бы, — а теперь был готов предоставить все удобства по одному её слову — и не по слову «пожалуйста».       Как паук, оплетал липкой паутиной заботы, убаюкивая решимость. Успешно. Ведь еще недавно Гермиона твердо отказывалась проявлять какую-либо симпатию к насильнику, и вот, полюбуйтесь: часа не прошло, как они уже мирно сидят рядышком и ведут почти дружескую беседу, а её огонёк лижет Малфою руку.       Этому надо положить конец, сжечь мосты, которые он пытался перебросить через пропасть между ними.       — Мне не нужна более комфортабельная тюрьма.       Он едва заметно качнул подбородком.       — Всё или ничего, Грейнджер?       — Всё или ничего, — она щелкнула пальцами, убирая голубое пламя.       Лицо Малфоя тут же вытянулось, глаза чуть расширились в растерянности — и сразу полыхнули злой обидой. Думал, она ему огонёк навсегда подарила? Ну уж нет, он мог лишь взять его к себе на время. Как и ее саму.       Малфой сжал опустевшую руку в кулак, уронил, губы искривились в натянутой усмешке.       — Вся эта героическая несгибаемость — и только чтобы впечатлить меня? Я польщен.       — Да-да, — фыркнула Гермиона, — мир вертится вокруг тебя, Малфой.       Он широко развел руки в стороны.       — А тут больше никого нет.       Видимо, в этом, вертевшемся вокруг Малфоя мире свершения не имели смысла без зрителей. Концепции самоуважения там не существовало.       — Тут еще есть я, — напомнила Гермиона.       «И мы с Ведром. Да тут полно народа».       Внутренний голос обожал портить драматичные моменты.       — Пока что, — Малфой поднялся на ноги, опершись о колено, и ткнул в неё указательным пальцем: — Я могу забрать тебя в дом, когда захочу. Мне не нужно для этого твое разрешение!       — Да, — негромко согласилась она, — тебе ни для чего не нужно мое разрешение.       Наградив её долгим мрачным взглядом, он резко развернулся и шагнул к выходу, но Гермиона еще не закончила сжигать мосты.       — А ты быстро появился, когда Гойл меня пытал.       Он обернулся от двери и непонимающе сдвинул брови.       — Я уже шел сюда, увидел, что Грега нет…       — Или сам всё это подстроил, — перебила она. — Как кстати ты забыл запереть дверь, когда уходил от меня.       — Для чего...       — Очень просто — чтобы Гойл напал, ты спас, а я прониклась и стала помягче.       Если кто и стал мягче из-за нападения на неё, то сам Малфой, но Гермиона с легкостью это исправила: он пылал негодованием с тем жаром, с каким только может негодовать подлец, обвиненный в той единственной подлости, которую не совершал. Возмущение сверкало в глазах, алело на скулах, дрожало в груди.       — Да как такое вообще можно подстроить?! — он всплеснул руками. — По-твоему, Грег — гениальный актёр?       — Нет, вы не сговаривались, — признала Гермиона. — Но тебе несложно было предугадать, что случится, когда он найдет меня здесь. Вы ведь с ним такие одинаковые — вымещаете злость к Гарри на том, до кого проще дотянуться. На мне.       — Одинаковые?.. — выдохнув, он медленно мотнул головой. — О, поверь, Грейнджер, эта злость — целиком твоя заслуга. Поттер тут ни при чем.       Дверь за ним захлопнулась с грохотом пушечного залпа.       «Поздравляю — и впрямь потеснила Гарри на пьедестале».       Внутренний голос не одобрял её поведение и, возможно, был прав. Он часто бывал. Гермиона устало сомкнула веки, гадая, не зашла ли она слишком далеко в своём стремлении не допустить сближения с Малфоем и не сожгла ли сейчас вместе с мостами и свой путь на свободу.