Фиалки

Тёмно-фиолетовые облака растянулись на востоке горизонта. Запад едва искрился золотом догорающего солнца. Урбан, обычно серый и прилизанный, медленно погружался в сияющие, ночные огни, был полон ярких мигающих трёх глаз, светился белым и жёлтым цветом, просачивался офисным светом зеленой плесени и выгорающего синего. Неоновые вывески неприятно рябили в глазах, пропуская в себе буквы. Если одна жизнь шла на покой к себе домой, то другая – только начинала жить и существовать по своей причине. У кого-то – ночная смена, у кого-то такие предпочтения, тесно переплетённые с ночными птицами. Кто-то шёл на работу, кто-то шлялся без дела по темнеющим улицам позднего, холодного лета. Чонгук не знал к какой категории ему бы хотелось себя отнести(скорее к первой, так как она имела цель), он просто шёл, потому что не хотел возвращаться домой. Идти в назначенное время в назначенное место ему тоже не хотелось. Внутри шкрябалось нехорошее предчувствие, что сегодняшняя встреча не принесёт ничего хорошего. Чувства, скручиваемые в кишках, как будто мешали передвигаться с лёгкостью и непринужденностью, которая у него была до того. До того самого «того», когда он начал открыто проклинать себя за свои мысли и невнимательность к чужим глазам. Мин Юнги никогда не отличался нежностью, но не заботливым его назвать было нельзя. Делая что-то для кого-то, он максимально пытался скрыть в этом свое участие, а когда контакт был неизбежен – старался меньше смотреть в глаза, как будто в этом не было его заслуги, вклада. В основном у старшего всегда было статичное выражение лица, которое было тяжело как-то описать; глаза обычно выражали тонну усталости и безразличия. Чонгук не успел придать этому должного значения, когда понял, что в их компании что-то поменялось без его ведома – обычно старшие ребята, всегда не скупые на эмоции, в течение недели постепенно затихали, как будто к чему-то присматривались и в один вечер обратились вслух к Юнги, спрашивая, что произошло. Что должно было произойти, Юнги и сам не понял наверно, да только смущенно отвёл взгляд и постучал указательным пальцем по пустому блюдцу. Все сделали вид, что всё поняли, и не стали задавать вопросов. Младший-к коим и относился Чонгук в их компании-жадно вздернул голову, всматриваясь в знакомые черты под другим углом. Чонгуку не понадобилось и недели, чтобы понять, что так старательно пытается скрыть старший. Его глаза светились миллионами звёзд, отражая нежность и любовь. Такое знакомое, далёкое чувство для Чонгука, что тот только да и успел захлебнуться своей невнимательностью и обидой, которую, однако, сумел скрыть под непроницаемой маской беззаботности и малозначащих улыбок. Чонгук всегда тяготел к старшему, пытался быть похожим на него до поры до времени, он единственный был с Юнги от и до, пока у них не появились другие друзья, другие увлечения, которые опять свели их в одну «точку». И так уж получилось, что их неоднородная команда, сложившаяся из семи некогда мальчишек, смогла преодолеть все тяготы и невзгоды, став компанией мужчин, у каждого из которых была своя жизнь, неизменно связанная друг с другом. Чонгук же больше всех имел уз с Юнги (с чисто формальной точки зрения скорее всего) – общая музыкальная школа, разрыв которой был перекрыт только с поступлением в высшее учебное заведение, где они и смогли нормально начать общаться. Наверно, поначалу, Юнги и Чонгука связывали места их обучения и любовь к музыке. Младший и сам не помнил, когда заприметил Мина Юнги, просто внезапно неаккуратно брошенная реплика в адрес старшего настолько сильно задела что-то в Чонгуке, что тот с тихой яростью избил обидчика, не потрудившись объяснить никому, что произошло. Он тогда уже знал, что с ним происходит что-то странное и непонятное, противоестественное самому ему и его естеству, просто не стал придавать этому значения, думая, что это пройдет. Чонгуку уже двадцать четыре и будь это смешно – он бы от души посмеялся, но его привязанность к Юнги в самых мелких вещах, его ревностность, обида, боль – всё смешивалось в единый клубок нитей, больше похожих на железные цепи. Он знал, что не имеет права обижаться и делать Юнги своей собственностью, потому что последний больше всего ценил свободу – слов, действий, выбора. Именно этому Чонгук у него и учился многие годы, смог свободно отпустить то, что ему не нравилось и не принимать близко к сердцу, но освободить себя от привязанностей к старшему младший так и не смог. Ему до чёрных пятен в глазах нравился Мин Юнги, возможно, он даже испытывал нечто большее, чем симпатия, но чем больше думал об этом, тем сильнее боялся признаться хотя бы самому себе. Ему нравился его медленный темп речи, его неторопливые жесты, выражающиеся в покачивании кистей рук, его игру на инструментах, его редкие улыбки, взгляды одобрения и гордости в его сторону – все это смешивалось в едином калейдоскопе чувств и образов о Мин Юнги; этим Чонгук часто жил и возвращался мыслями к прошлым моментам, где ему не удавалось понять старшего, где он вымещал беспричинную злость на того, кто ему больше всех дорог, а потом был готов убить себя за свою несдержанность и вспыльчивость, потому что Юнги на его выходки смотрел сквозь пальцы и всегда прощал, молча, наверно, прожевывая обиду. От этого Чонгуку становилось вдвойне обиднее – ему казалось, что старшему на него наплевать, но не упокоенный стыд всегда приводил его к Мину со словом «прости». И старший всегда прощал, тонкой улыбкой скрывая свое беспокойство, похлопывал младшего по плечу и предлагал сходить куда-нибудь погулять. Внутри Чонгука всегда умирал маленький ребёнок – он это понял, когда старшие обратили внимание на влюблённого Юнги и начали тихо перешёптываться между собой. Всё естество Чонгука кричало «ложь», но внутренний голос твердил «рано или поздно это бы всё равно произошло»; внутри выл раненный зверь, прося обратить на себя внимание, внешний же вид Чонгука был далёк от эмоционального – глаза его уставились в никуда, проникая через плоть, прожигая стекла и густоту вечерних сумерек. Всё, что хотел и мог спросить тогда Чонгук потонуло в эхе доверительных слов, обращенных только к нему. «Мне нравится девушка» сказал Юнги, поджигая кончик сигареты на обратном пути домой. Они с Чонгуком жили в двух кварталах друг от друга. Чонгук, куривший обычно от случая к случаю и держащий пачку сигарет у себя в кармане на про запас, дрожащей рукой потянулся к ткани, доставая оную вместе с зажигалкой. Юнги неодобрительно покосился в сторону младшего, хотя понимал, что сам не является хорошим примером. «Какая она?» спросил тогда Чонгук, не чувствуя своих пальцев и самого себя. Если бы не Мин, то чего доброго он бы врезался и в фонарный столб. Хмурясь и параллельно наблюдая за движениями Чонгука Юнги ответил: «Понимающая. Она не стоит над моей душой, любит музыку и часто, как и я, засиживается на работе допоздна». - А меня понимающим…? - Ты другое дело, Чонгук, - резко обрывает старший, но, заметив помрачневшее выражение лица у младшего, тихо добавляет, - разве это не ясно? Чонгук промолчал тогда. Он неравными вдохами втягивал тяжелые смолы, которые с непривычки раздирали горло. Пьяно всматривался в ускользающий горизонт, хотя в его крови не обнаружили бы ни одной промилле. Его ярость вскипала в нём бурей, клокотала, как первые грозы лета. Ярость на самого себя, на весь абсурд, который он сотворил с собой за эти долгие года. Чонгук уже знал, что следующее его действие обернётся катастрофой. Секундное касание чужих плеч своими плечами, чтобы вызвать агрессию. Серёжки поблёскивали в его ушах, подливая масла в огонь «случайному» прохожему, который был почти что агрессивно пьян – то есть был настроен говорить малоприятные вещи любому человеку. Буркнув весьма разборчивое и предвзятое «пидоры», он уже хотел удалиться, как Чонгук, скалясь от животного удовольствия и ярости, ударил его в подбородок, затем под дых, выгоняя из последнего воздух и дезориентируя того в пространстве. Юнги больно ударил Чонгука по шее. Скорее даже – обидно ударил, как обычно делала больно мама за какие-либо проступки. Слёзы чуть не брызнули из глаз, от досады, нескончаемой ярости, обиды и где-то так глубоко внутри – дикой боли, которая затихла в сравнении с другими эмоциями и чувствами. Младший оборачивается, видит какими Юнги смотрит на него глазами и готов завыть в голос. Лечь на асфальте и сдохнуть, чтобы не видеть этого – потому что сквозь беспокойство о младшем в глазах Юнги виднеется такая же жгучая ярость, какая и таится в душе Чонгука. - Зачем? – прошептал он через некоторое время, когда они отошли дальше от места происшествия, оставив незнакомого человека валяться у стенки и жадно глотать воздух. - Мне нечего тебе ответить, просто хотелось, - почти честно сказал младший и свернул в другую сторону, сокращая себе дорогу к дому. Младший вынырнул из своих воспоминаний, нажал на кнопку, отвечая на звонок и на ходу придумывая оправдание, почему его не будет на встрече. Параллельно он успел подумать, что ему придется возвращаться в пустой дом, где рябящая неоновая вывеска напротив окна мозолила усталые глаза. Прошёл месяц с той оборванной встречи. Звонки друзей становились понемногу реже, потому что все были заняты своими делами. Осень стояла на пороге и близился двадцать пятый день рождения Чонгука. Именно так это и звучало – словно приказом о расстреле или так, будто Чон ходил по лезвию ножа. Преподаваемые уроки по вокалу не складывались, голос дрожал, а к глазам часто подступали слёзы, которые Чонгук успешно смаргивал, находя в себе ещё силы, чтобы растянуть губы в тусклой улыбке. Ученики любили и уважали его, но были в таком же недоумении, как и их родители, которые неоднократно наблюдали за некогда весёлым и бодрым юношей; работа складывалась только из-за подписанного ручкой контракта. Звонки не только друзей, но и родителей, брата – становились тоже реже, тише в нарастающих оборотах Сеула. Чонгук остался здесь потому что хотел учиться и работать. Тут была его компания друзей, тут был Юнги. Тут была его жизнь. Младший апатично посмотрел на еду за витринами. Допил остывший кофе, выбросив стаканчик в мусорку. Начал старательно капаться в карманах чёрной куртки, чтобы найти неизменные пачку и зажигалку (он понимал, что с его «профессией» это не очень-то рекомендуется), хотел уже двинуться в сторону, где он временно работал, как почувствовал, что время останавливает свой ход - замораживает чужой смех, детский плач и слёзы, тормозит резиновые колеса машин и колясок, замедляет взмахи крыльев у птиц, останавливает движение облаков и свет солнца. Чонгуку стало жарко и холодно одновременно, стало так физически и душевно плохо, будто ему воткнули нож в сердце и предложили доехать до больницы на машине самому. Спиной к нему стоял Мин Юнги. Одетый в тёмно-серый костюм, с начищенными туфлями, которые, кажется, сверкали ярче солнца. Чонгук был уверен, что тот улыбается. Его плечи были расслаблены, голова чуть повернута набок, словно он всматривался в толпу. Кафе за спиной Чонгука – любимое их место со старшим, где они часто проводили время в компании или без неё. Юнги же, скорее всего, ждал свою девушку. Чонгук был прав в своих выводах, только не учёл, что его окликнут, поманят к себе рукой – как собачку – и познакомят с той самой, что «не стоит над душой». «Абсурднее ситуации и не придумаешь» пыталась не унывать одна часть Чонгука, другая же просто наигранно-невежливо удивлялась такой «удачной» состыковке жизненных путей. В младшем с толчками метро из под земли просыпалось всё то, что он так хотел забыть. Он всматривался в любимые черты лица, жадно пил их, пока была эта возможность. Он перевёл взгляд на девушку – она ведь и правда милая. Улыбчивая. Едва заметная родинка у неё на яремной впадинке, шоколадные глаза, сверкающие волосы – словом всё то, что и заслуживал Мин Юнги, успев уже прожить двадцать семь лет на этой сраной планете, где Чонгуку не хватало воздуха. Больше всего Чонгук раздражал себя тем, что пришёл на зов, когда этого не хотел. Всё его тело замерло – ноги приросли к асфальту, душа билась в клетке, прося даже не смотреть в их сторону, почти физически оттягивала его назад; но Чон Чонгук, упрямый до боли самому себе брал и шёл, так, будто не он сейчас собирался рассыпаться на куски, которые нельзя сшить, склеить, даже собрать вместе – слишком малы составляющие частицы. «Приятно познакомиться» - это стандартный обмен любезностями, после которых мозг Чонгука отключился, перестав воспринимать информацию извне. Он снова нырнул в свои воспоминания, ярко представив картину, от которой тошнота подступила к горлу: он с лопатой на заднем дворе, в отсутствие своей семьи, закапывает старого лабрадора. Поодаль стоял Юнги, всё, как тогда казалось Чонгуку – с нечитаемым лицом, смотрит на действие молча, лишь губы поджимает, будто сомневается в чём-то. Собака была добрая – какой еще быть собаке? – преданная, ласковая. Чонгук просто не позволял ронять себе слёз в присутствии старшего, хотя тогда вся его жизнь просто катастрофически трещала по швам. В семнадцать лет кажется, что любая проблема уже является точкой невозврата, хотя, что врать – дальше иногда бывает только хуже. Возвращаясь почти на восемь лет назад, юноша как будто снова ощущает, как крепко стиснул его в объятиях Юнги, с какой человеческой жалостью он смотрел на рыхлую могилу и в чёрные глаза Чонгука, хотел сказать что-то, но видимо не находил правильных слов – да и были ли они нужны? Чонгука так и швыряет по задворкам воспоминаний, где он видит, как старший покупает перекись и антисептик, чтобы обработать Чонгуку раны, нажитые в той драке, которая никогда никому не была ясна кроме самого зачинщика. С каким пониманием, но и укором старший смотрит на побитые губы и синяк на скуле. С какой нежностью он пытается заглянуть в глаза Чонгука, который всё отводит их в сторону. Он вспоминает, как у Юнги слезились глаза и дрожали губы, когда они собрались праздновать его двадцать пятый день рождения. Тогда каждый из ребят подарил то, что так или иначе мог сам создать - один из них подарил целую доску коллажей-полароидов и фотографий, где были собраны самые их счастливые моменты. Чонгук по началу не знал, что дарить. Было бы слишком самонадеянно записывать свой голос и дарить его, но внезапно сошедшая муза заставила младшего написать целый текст – песню, посвященную Мин Юнги. Чонгук был очень смущен дарить такое, но, когда заметил бездонную благодарность в глазах напротив - понял, что не зря, что он не ошибся. Чем больше младший думал, тем сильнее у него скручивало под рёбрами, кололо от боли до посинения в глазах. Он будто издалека слышит, как его окликают по имени, трясут за плечи, видимо, пытаясь вывести из транса. - Чонгук! - Не кричи ты так, я же тебя слышу, - недовольно-апатично произносит Чонгук и смотрит в глаза напротив. Той девушки рядом нет, она будто испарилась. - С тобой всё в порядке? – спрашивает Юнги, цепляясь пальцами за куртку младшего. «Конечно, всё не в порядке, Мин Юнги. Разве может быть иначе?» - Конечно, все хорошо, - отстраненно отвечает Чонгук и думает, как объяснить старшему, что он не может его больше видеть. Настолько сильно не может его видеть, потому что боится сделать себе ещё больнее чем есть, хотя понимает, что счастье старшего – его счастливые глаза и улыбка, для него желаннее, чем своё собственное «я»; что поэтому-то он и сможет остаться, смотря на то, как Юнги счастлив. - Зайдешь со мной в кафе? – спрашивает Юнги и отпускает плечи. «Мне на работу пора», думает младший, но вслух произносит «да» и идёт следом за ним, коря себя за слабость, которая, кажется, ещё не скоро пройдет.