В тебе запоют мои птицы

…Any colour you like as long as it’s black You could have anything if you just give it back… …Тебе нравится любой цвет до тех пор, пока он черный. Ты мог бы обладать всем, если бы умел отдавать в ответ… J.Edlund

***

Драко врал, точнее не совсем врал, а берег и без того расшатавшиеся нервы матери. Ложь безобидная, маленькая — ведь сны он видел… И грезы эти были столь яркими и натуральными, что просыпался он порой с мокрым от слёз лицом. Он видел прошлое, наполненное светом, цветом, объемом и вкусом, совсем как бы то оказалось реальностью. Казалось, руку протяни… и он протягивал… и… просыпался. Иногда картинкам прошлого и фантазиям на смену приходили вещи более простые, но от того не менее ценные. Ему снилась большая чаша, до краев наполненная медом, куда он обмакивал палец, а потом пробовал липкое лакомство на вкус. Тягучее, тепло-желтое, как солнечный летний полдень, оно тут же отдавалось горьким послевкусием, стоило лишь открыть глаза. И он с надеждой закрывал их вновь, чтобы там, в царстве небытия слушать шепот деревьев и СМОТРЕТЬ в небо сквозь быстро меняющий узор калейдоскоп весенних листьев. Чуть позже вдыхать аромат выжженной солнцем травы или запускать руку в мешок с рисом где-нибудь на восточном базаре, ведь это так приятно — крупа, просыпаясь обратно, щекочет между пальцами. Самое страшное и противное, что со временем сны становились бледнее и короче, к тому же имели весьма противное свойство повторяться. И это обстоятельство печалило его сильнее всего, когда готовясь к очередному яркому представлению в кинотеатре собственных грез, он был вынужден смотреть выученную наизусть постановку. Видел Драко и кошмары. Один гораздо чаще и ярче остальных. И даже лицо восстающего в самых страшных снах Волан-де-Морта не пугало его так, как отчаянный крик Гермионы Грейнджер, лежавшей на полу гостиной Малфой-Мэнора в ногах у тетушки Беллы, когда никто не мог поручиться, что в следующий момент с губ миссис Лестрейндж не сорвется непростительное. Он помнил все: и отчаяние в лице девушки, и немую решимость пожертвовать собой только для того, чтобы остальные могли продолжить борьбу. Тот эпизод прочно засел в голове юноши, и он возвращался к нему гораздо чаще, чем хотелось бы. И теперь, когда отец и мать заявили, что Гермиона Грейнджер, возможно, будет помогать Драко в их отсутствие, он недоумевал, как она вообще могла согласиться? Как можно решиться вернуться в этот дом после того, что она здесь испытала?

***

Дверь скрипнула, явив взгляду просторное, но темное и пыльное помещение, полумрак которого не скрывал царящей здесь разрухи. Некогда красивый центральный зал одноэтажного дома, выстроенного в классическом стиле, пришел в упадок лет десять назад и теперь представлял собой весьма печальное зрелище. Вздыбившийся, точно позвоночник гигантского ящера, паркет потемнел от падающей с дырявой крыши воды. Обои отстали полностью, обнажив стены, с потрескавшейся штукатуркой, украшенной затейливыми дорожками, оставшимися за ржавыми ручейками влаги. Но она всегда закрывала глаза и представляла, что когда-то здесь все станет по-другому. Комната вновь будет просторной, светлой и теплой. В камине ярко и уютно заполыхают дрова, а в дом начнут приходить люди. Волшебники. Те, которым необходимо собраться вместе, чтобы поговорить, выслушать друг друга и поведать остальным свою историю. А некоторым она, Гермиона Грейнджер, сможет помочь не только словом. Да, она планирует основать здесь, в старом доме посреди магической части Лондона, реабилитационный центр для пострадавших во второй магической войне. В память о погибших друзьях. И во имя тех, кто остался жить, но каждый день вынужден вспоминать о кошмарных событиях мая тысяча девятьсот девяносто восьмого года. Таких, например, как миссис Уизли. Гермиона вздохнула и захлопнула дверь, понимая, что сегодня здесь снова делать нечего. К тому же, при воспоминании о ком-либо из семьи Уизли чувство тоски овладевало ей полностью. И причина не в том, что произошло между ними с Роном, точнее больше не происходило. Дело в горе, постигшем ее друзей, и в том, что Молли Уизли постоянно говорила о Фреде, не специально, но каждый раз вынуждая Гермиону мысленно возвращаться к событиям того дня. Вот тогда-то, в один из своих визитов, девушка поняла — она должна основать реабилитационный центр, где могли бы встретиться и поговорить обо всем такие, как миссис Уизли и вся ее семья. В начале Гермиону переполнял энтузиазм. Вложив все личные сбережения, а так же то, что скопили для нее родители, она выкупила большой, требующий серьезного ремонта дом. Девушка с оптимизмом смотрела на растрескавшиеся стены и текущие трубы, понимая, что способна навести здесь порядок. Но стоило только раз посетить специализированный магазин и справиться о цене услуг строительной бригады, как уверенность в собственных силах несколько пошатнулась. Но не в правилах Гермионы Грейнджер было сдаваться вот так просто. Для начала она села за стол и составила смету расходов на ремонт и другие нужды. Сумма вышла весьма впечатляющей, но девушка не отчаялась. Она открыла счет в банке и обошла друзей. Близкие поддержали, некоторые незнакомые волшебники тоже не остались безучастными. Гермиона понимала, что все Уизли с удовольствием помогли бы ей не только материально, но и физическим трудом, но как раз им она очень не хотела говорить о своих планах, как и другим, самым близким. Она не готовила сюрприз, просто боялась начать и не справиться… Спустившись с крыльца, Гермиона села на выщербленную ступень. Залитая солнцем мостовая безмолвствовала в обеденный час. Июльский зной разогнал всех по домам, и никто не мешал темноволосой девушке размышлять, сидя на ступенях очень старого дома. С одной стороны Гермиона понимала всю заманчивость предложения Люциуса Малфоя: если сумму, которую он предлагал за несколько дней, проведенных в обществе младшего Малфоя, сложить с теми средствами, что у нее уже имелись, получится очень здорово, и можно будет, наконец, приступить к работам. Другой стороной был сам Драко Малфой, и Гермиона очень сомневалась, что сможет выдержать присутствие юноши хотя бы какое-то время. И дело не в личной неприязни. Война изменила многое, и ее отношение к бывшим неприятелям в том числе. «К тому же, — уговаривала себя Гермиона, — он тоже пострадал при сражении за Хогвартс, а значит, его судьба не должна оставить меня равнодушной. Хотя бы, как колдомедика». Она уже почти решила вопрос в пользу Драко, заставляя себя мысленно возвращаться к вознаграждению, посуленному Люциусом Малфоем, когда в условленный час появилась у парадного Малфой-Мэнора. Лишь занеся руку над дверным молоточком, она усомнилась в верности принятого решения. «Должен же быть иной путь. К тому же есть тысячи других способов раздобыть необходимые средства», — думала она, и рука медленно поползла вниз. Она уже приготовилась к трансгрессии, как вдруг тяжелая, с кованым декором дверь, распахнулась, и на пороге возник, нет, не домовик, а Люциус Малфой, собственной персоной. — Здравствуйте, мисс Грейнджер. Я знал, что вы придете. Надеялся, что не сможете отказать, — с этим словами он легко, но цепко поддел окончательно растерявшуюся Гермиону под локоть и буквально втащил ее в просторный, прохладный холл.

***

Совладать с собой оказалось задачей не из легких, и Гермиона зажмурилась. Всего на миг. Слишком яркой вспышкой пронзили девушку воспоминания о последнем визите в Малфой-Мэнор в качестве гостьи. И вовсе не по своей воле. Но, открыв глаза, Гермиона едва сдержала удивленный возглас. Поместье Малфоев запечатлелось в памяти глубоким монохромным отпечатком зловещих серых интерьеров и отвратительного вида антикварных безделушек, поблескивающих серебряными боками в полумраке. Холл Мэнора, представший изумленному взгляду теперь, претерпел радикальные изменения. Повсюду, куда только возможно было дотянуться взглядом, царствовал простор почти полностью освобожденных от мебели комнат. Интерьер дома изменился до неузнаваемости. Стены оштукатурили и выкрасили чем-то светлым, едва заметно искрящимся в свете солнечных лучей, щедро проникающих сквозь распахнутые настежь окна. От взгляда Люциуса не укрылось замешательство Гермионы, посему, вернув ее из мира дум деликатным кашлем, он произнес: — Я прикажу домовикам подать для нас чай в мой кабинет. Беседовать там гораздо удобнее, — знаком он пригласил ее за собой, увлекая вглубь дома извилистыми коридорами. Она все шла и шла, видя впереди широкую спину Люциуса. Не веря, что находится в доме Малфоев, Гермиона продолжала рассматривать внутреннее убранство Мэнора. Повсюду одна картина: будто дизайнер-минималист, приглашенный сюда, выкинул прочь вековой хлам, придав поместью вполне уютный вид современного английского жилища. Единственное, что привело Гермиону в недоумение — это перила, проложенные вдоль стен повсеместно. Тонкие, изящной работы, брусья, увенчанные на стыках резными фигурками животных, замерших в самых разных позах, они выглядели странным украшением, не вполне вписывающимся в общую картину. Наконец, они пришли. Занимая место за массивным деревянным столом, пахнущим новизной и лаком, Люциус небрежно сдвинул бумаги, наваленные на столешницу, локтем. Белыми птицами они упорхнули прямо на пол. Гермионе показалась странной такая неловкость от сухого и строгого мистера Малфоя. Но додумать эту мысль она не успела, тут же раздался щелчок трансгрессии и перед Гермионой показался домовик, держащий в ручках чересчур тяжелый поднос с чаем и самыми разнообразными сладостями, в таком количестве, что их не съесть и пятерым сладкоежкам. Волна негодования привычно колыхнулась в Гермионе, заставив ее открыть рот. Крепкое слово в защиту домовика уже готово было сорваться с языка, как вдруг ее слух резануло: «Спасибо, Вииво, — совершенно естественно и органично сорвавшееся с губ Люциуса. — Оставь нас теперь, дальше мы сами справимся». Он заклинанием убирает бумаги с пола, и, разлив чай по чашкам, приглашает Гермиону сесть, устраиваясь напротив нее. Чай оказывается самым обыкновенным, с легкой ноткой бергамота и мяты. Не обжигающим, но горячим, как раз таким, как надо, и девушка с удивлением почувствовала: ей вполне уютно находиться в кабинете мистера Малфоя. — Я предлагаю здесь и сейчас составить контракт, мисс Грейнджер, — нарушил тишину Люциус, вынимая из ящика чернильницу и перо. — Я еще не сказала «да», — резко и однозначно ответила Гермиона, не понимая, почему из нее упорно не выходит: «Да, я согласна». — Но вы пришли, — холодным сквозняком растерянности повеяло в голосе. — Я хотела увидеть. Рука с чернильницей застыла в воздухе. — Не ожидал от вас проявления любопытства в таком виде. Честно говоря, мнение о вас складывалось иное. — Я не ответила и отказом… — спешно поправилась Гермиона, — располагая сутками на размышление, но констатирую, что в моем распоряжении еще полчаса. Я хотела бы услышать условия. — Я предлагаю вам, мисс Грейнджер, провести в нашем доме неделю, пока я и миссис Малфой будем пребывать в отъезде. Все это время вы должны будете помогать Драко, если того потребует необходимость. Сын стремится к самостоятельности настолько, насколько это позволяет его нынешнее положение. Он не доставит вам хлопот, мисс, но нам с Нарциссой будет спокойнее, если вы будете постоянно присутствовать здесь. Если же мы не управимся с делами за неделю, каждый день, что вы вынужденно проживете в этих стенах, я щедро оплачу. Согласны? — Почему я должна остаться здесь? Мне было бы проще и предпочтительнее забрать мистера Малфоя к себе. У меня небольшая, но удобная квартира, в районе с отличной инфраструктурой, так что пересекаться без нужды мы не будем. — Это не мой каприз. У Драко проблемы не только со зрением, — нехотя признался Люциус. — Сыну тяжело передвигаться. Он ходит только на костылях, а и когда ему становится совсем плохо, он… будто бы лишается всех чувств. — Как это связано с Мэнором? — упрямо перебивает Гермиона. — Посмотрите вокруг, вам ничего не кажется странным? Таким, чего не встретишь в обычных домах? — Только то, что он слишком огромен, даже для нескольких десят… — с вызовом начала девушка и тут же осеклась, поняв, за что так упорно цеплялся ее взгляд. Перила, назначение которых она так и не поняла, оказались даже в кабинете Люциуса. Но самым странным открытием стали валики на углах стола, на дверных косяках и углах шкафов, будто какой-то нерадивый эльф рассыпал по дому десятки подушек. И Гермиона, конечно догадалась: все это было предназначено для самостоятельного передвижения Драко по дому. — Все так плохо? — невольно сорвалось с губ. Мужчина не ответил вслух, склонив, однако, голову в знак справедливости ее вывода. В тот же момент за дверью кабинета раздался тихий шорох, и до тонкого слуха Гермионы донесся женский голос, звучавший, однако неразборчиво и слишком тихо. А еще через мгновение, дверь распахнулась, и на пороге появился сам Драко Малфой, поддерживаемый под локоть матерью. Вдруг стало совершенно нечем дышать. Происходящее казалось слишком уж абсурдным. Она в доме Малфоев и готова подписать бумагу, принимая заботу об их сыне на себя. Но ведь ничего не изменилось: перед ней стоял тот самый человек, из-за которого ее жизнь порой становилась невыносимой. Тот, кто унижал, обзывал и предавал, теперь нуждался в ее помощи. — Здравствуй, — поздоровался Драко, и осекся. Гермиона понимала, что он должен был назвать ее по имени, но не смог или не захотел. — Здравствуй, — ответила она не в тон, чувствуя, как дрогнул голос, не от воспоминаний, а от увиденного. Не только поместье, но и все Малфои будто лишились красок жизни с тех самых пор, как она в последний раз их видела. И если бледность женщины маскировалась макияжем, то Драко предстал изумленному взгляду совершенно бесцветным. Глаза юноши были открыты, но то, что он не видит ничего, становилось понятно сразу. Раньше она в шутку сравнивала Малфоя с хорьком-альбиносом. Теперь же лицо Драко казалось вытканным лунным лучом: ярким, холодным, стирающим острые фамильные черты, впитавшим весь цвет, подаренный природой. Юноша стоял, опираясь на костыли, стараясь держать спину прямо. Но, несмотря на все усилия выглядеть достойно, легкая дрожь в напряженных руках выдавала, сколь тяжело ему это дается. «Тяжело», «больно» — эти слова всегда были для Гермионы волшебными. Побуждающими к действию. Она не знала, что может сделать, но уже была готова помочь. — Может вам лучше присесть? — молвила она, обращаясь к Нарциссе и Драко, — мы с мистером Малфоем только планируем заняться составлением бумаг. Это займет какое-то время. Солнечные зайчики беспорядочно бродили по полу и стенам кабинета, где четверо волшебников застыли в напряженной тишине. Подвижные световые пятна забрались даже на стол Люциуса Малфоя и играли в салки на пергаменте, заполняемом размашистым почерком. Они пробегали по рукам и белой рубашке мужчины, шаловливо взбирались по пиджаку за ворот, а затем на аккуратно собранную традиционную прическу, обращая внимание Гермионы, что в золотистом свете солнца волосы старшего Малфоя серы, как потемневшее серебро. Только теперь Гермиона поняла, что на голове Люциуса не осталось ни одного светлого волоса. Соль с перцем — одна седина.

***

Странным показалось узнавать ее голос. Он изменился, чуть надломившись, провалился куда-то в грудную клетку. По манере ее разговора стало понятно: за два года, что Драко не видел ее, девушка повзрослела, но оттого не стала менее узнаваемой. Еще более удивительным было то, что теперь Гермиона Грейнджер находилась в отцовском кабинете и просила составить бумагу, согласно которой они будут вынуждены прожить под одной крышей несколько дней, а может, недель. Драко совсем не нравилась эта мысль, но он отгонял ее прочь, ведь больше всего на свете он не хотел расстраивать свою мать, что теперь стояла рядом и держала его за руку, как всегда в моменты, когда происходило что-то важное. Раньше ему частенько хотелось выдернуть ладонь из этого плена и закричать, что он уже не маленький. Давным-давно. А теперь он чувствовал ледяную влагу между их пальцами и понимал, как сильно волнуется мать, как переживает, если что-то вдруг пойдет не так. И Драко не мог ее подвести, а потому просто молчал, понимая, что как только мать и отец отбудут в Россию, он придет к Грейнджер и скажет ей, чтобы та убиралась восвояси. Что он и сам со всем справится. И ей придется уйти, а ему справиться со всем самостоятельно. А по возвращении мать и отец, наконец, поймут — он, Драко Малфой, не нуждается ни в чьей помощи. Особенно в грейнджеровской.

***

Она удивилась, но не высказала вслух, когда Нарцисса показала ей спальню, где Гермионе предстояло жить. Смежная с опочивальней Драко, комната, когда-то, видимо, выполняла функцию спальни для гостей, о чем свидетельствовала удобная кровать, застланная пушистым покрывалом. Упреждая вопрос девушки, Нарцисса произнесла. — Я и сама сплю напротив, так, чтобы услышать, если ночью Драко понадобится помощь. Я — мать, и слух у меня прекрасный, а вы, боюсь, можете не услышать, находясь далеко. Так будет проще, удобнее, если ваши комнаты будут рядом. — А сам мистер Малфой знает, что я буду за стеной? — Да. Он попросил установить для вас здесь несколько шкафов, а потом, при помощи домовиков, заполнил их некоторыми книгами из семейной библиотеки. Драко говорит, что более всего на свете вы любите читать. Я тоже люблю, — на изможденном лице женщины вдруг расцвело подобие улыбки. — Книги — лучшее лекарство от всех бед. Гермиона потрясенно промолчала, издали оценивая стоящие бок о бок громоздкие шкафы, уставленные книгами. Судя по всему, издания были старыми и редкими. — Спасибо. Передайте от меня благодарность. Нарцисса рассказала немного. Показав девушке ванную комнату, шкафчик с необходимыми Драко зельями, она простилась с Гермионой. — Мы отбываем на рассвете. Провожать нас не нужно. Надеюсь, что вам будет удобно, а Драко не доставит много хлопот. Оставшись одна, Гермиона села на угол кровати. В голове странным образом воцарилось безмыслие. Пустота. Комната казалась слишком большой, но удобной и, несмотря на то, что ремонт здесь еще не сделали, было заметно, что Малфои подготовились к ее приезду: стены украшали картины с видами на французские улочки. В том, что это сделано для нее, Гермиона не сомневалась — кое-где по краям новых полотен проступали пятна невыгоревшего гобелена, говорившие о том, что совсем недавно эти стены украшали совершенно другие картины.