В тебе запоют мои птицы

I was your fear And you were my fate. I wanted you near, But I bred you hate… Я был твоим страхом, А ты — моей судьбой, Я хотел, чтобы ты была рядом, Но лишь растил твою злость… J. Edlund

***

Несмотря на то, что за ужином Малфои соблюдали все церемонии, уютнее от этого в их обществе не стало, и время текло медленно, в полном молчании, нарушаемом разве что, когда Нарцисса, вспомнив очередную не оговоренную деталь, обращалась к Гермионе. Так девушка узнала, что над кроватью Драко подвешен колокольчик, и в случае крайней необходимости он сможет позвать ее. Нарцисса рассказала, что Малфои не афишируют состояние сына, а посему прогулки в Косой переулок или куда-либо еще она считает излишними. Гермиона же весь вечер исподволь разглядывала Драко. Юноша не принимал участия в разговорах и, казалось, мыслями витал где-то далеко-далеко. И Гермиона невольно думала: было бы интересно узнать, что там творится в голове Драко Малфоя. Она дождалась момента, когда ее уход не будет сочтен невежливым и, простившись, удалилась к себе. «Чем скорее я лягу спать, тем быстрее придет завтрашний день, а потом он закончится, приближая мое освобождение», — уговаривала себя девушка, раздеваясь и укладываясь в постель. Сон, однако, не торопился прийти к ней. Растревоженным муравейником суетились минуты, незаметно складываясь в часы, а она все так же ворочалась с боку на бок. Одеяло казалось слишком тяжелым, постель чересчур жесткой, дом непривычно безмолвным, ведь сквозь окно ее лондонской квартиры всегда проникало достаточно много звуков. Малфой-Мэнор играл в молчанку. Сам с собой. Пролежав без сна еще какое-то время, она встала. Выходить из комнаты не хотелось, несмотря на просьбу Малфоев чувствовать себя по-домашнему. В темной спальне, освещенной лишь узкой полосой лунного света, пробивающегося сквозь щель в портьерах, глянцевой синевой поблескивал угол книжного шкафа, и Гермиона подумала, что не будет ничего плохого, если она почитает на сон грядущий. Мысли не разошлись с делом, и запалив заклинанием свечи, она надела домашние туфли, затем направилась к шкафам. Стоило признаться, что ее удивил выбор Драко, ведь по соседству с редкими книгами по зельеварению и заклинаниям, она обнаружила старые маггловские романы, те, что в мире простецов принято называть классикой. Недоумевая, она провела подушечками пальцев по корешкам знакомых, читанных еще в отрочестве книг, будто это могло уничтожить фальшивый слой, явив взгляду незнакомые названия на рунах или старом английском. Но тома и не думали изменять свои имена. Оставаясь на местах, они сами просились в руки. И Гермиона выбрала книгу по заклинаниям, с самым затертым корешком, видимо, много раз читанную. … Когда Гермиона открыла глаза, положение солнца на небосводе указывало, что завтрак она давно и безбожно проспала и к обеду тоже стоит поторопиться. Девушка лениво потянулась, окинула взглядом комнату и… тут же вскочила на ноги, вспомнив, где она и зачем. Путаясь в рукавах и штанинах, она торопливо оделась и прислушалась: из комнаты Драко не доносилось ни звука. Гулко стучало сердце, и в ленивой полуденной тишине слышался лишь мерный гул шмеля, вьющегося над розовым кустом прямо под окнами. «Я должна была проснуться раньше и проверить все ли в порядке», — звучало в голове. В два шага преодолев расстояние до двери в спальню Драко, Гермиона громко и отчетливо постучала. Один раз. Два. Три. Но ответа не последовало. В панике она распахнула дверь. Пустой залитый дневным светом квадрат огромной комнаты, встретил ее тишиной и невероятной чистотой. Она, конечно, предположила бы, что потрудилась не одна пара рук домовиков, но чуть кривовато накинутый на постель плед (о, эльфы не могли позволить себе такую вольность), а так же пустая чернильница на столе, перевернутая вверх дном, говорили о том, что наведением порядка тут занимался сам хозяин. Непонятно почему, но это умозаключение тронуло девушку. Недолго, неявно, не настолько, чтобы остановиться и размышлять. Чувство тревоги и неразрешенная загадка, куда подевался Малфой, изгнали Гермиону в холл, где она едва не наскочила на домовицу Вииво, держащую в руках поднос с единственной чашкой, при ходьбе бодро позвякивающей о надутый фарфоровый бок чайника. — Вииво, где мистер Малфой? — нетерпеливо спросила Гермиона, забыв поздороваться. — Доброго вам утра, юная мисс, — поздоровалась эльфийка, отвесив глубокий поклон. — Молодой хозяин в это время, если позволяет погода, гуляет в саду. Я могу проводить вас, если хотите, потому что как раз несу чай для него. Липовый, знаете ли. Мистер Малфой чрезвычайно любит липовый чай. Вииво лопотала что-то на ходу. Гермиона не слушала, все еще коря себя за непростительно крепкий сон. Вскоре, однако, девушке просто пришлось отвлечься, слишком уж потрясающим оказалось зрелище. О богатстве Малфоев ходили легенды, и пафос всегда был бессменным спутником этой семьи, но сад, по которому они теперь шли, показался Гермионе воистину совершенным. И дело не в магии, витавшей над растениями и многочисленными фонтанами, а в тонком вкусе, с которым был проработан ландшафт. Гермиона ожидала увидеть аккуратно подстриженные кустарники и жуткие композиции из плюща, но сад выглядел вполне естественно, будто этих насаждений никогда не касалась рука с садовыми ножницами. Возможно, притягательность заключалась в аккуратности: дорожки, посыпанные розоватым песком, выглядели нехожеными, статуи, на первый взгляд, расположенные бессистемно, поражали мастерством скульптора, выполнившего их. Гермиона не удержалась и на миг остановилась возле одной из скульптурных композиций. Белый мрамор увековечил обнаженную пару. Девушка, с аккуратно подобранными в классическую прическу волосами, руками закрывала глаза юноше, будто застал их момент Вечности во время игры в «Угадай кто?». Лицо мраморной девушки было исполнено четко и тонко, точно жизнь в него вдохнула рука скульптора эпохи Возрождения. Гермиона как зачарованная рассматривала легкую улыбку, тронувшую каменные губы. Едва заметную, почти неразличимую. Лицо юноши хранило покой и умиротворение, словно он заранее знал чьи ладони легли ему на веки. — Мисс, вы отстаете, — услышала Гермиона голос эльфийки. — Да-да, прости, Вииво, скульптуры здесь очень красивые. — Молодой хозяин коллекционировал их, когда… — тут домовица осеклась. — Когда Драко еще видел? — закончила за нее Гермиона. Домовица потупила взгляд и произнесла скороговоркой: «Вииво — плохой эльф. Вииво обсуждает хозяина за его спиной». — Прости, прости меня, — зачастила Гермиона, глядя, как наполнились слезами огромные синие глазки несчастного существа. — Ты очень хороший эльф, поверь. — Пойдемте за мной, мисс, мы почти на месте, — ответила Вииво, не смея принять комплимент. Драко расположился в ротанговом кресле. Удобном и высоком, так, что над спинкой виднелась только белокурая макушка. Юноша сидел к ним спиной, и Гермиона сочла правильным кашлянуть и обнаружить свое присутствие заранее. Юноша вздрогнул и что-то быстро спрятал под огромным пледом, укрывавшим его ноги, а так же клочок газона перед ним. — Зачем ты пришла? — вместо приветствия с нажимом спросил он. — Здравствуй, — дрогнул голос, и хорошее настроение моментально улетучилось. Гермиона обошла кресло и посмотрела на Драко. Несмотря на жару юноша практически полностью завернулся в шерстяной плед. Рядом с креслом располагался небольшой стол, на который Вииво тут же установила поднос. — Прикажете налить вам чай, мистер Малфой? — раздался тонкий голосок. — Нет, спасибо, справлюсь сам. Ты можешь быть свободна. Я позову, если будет нужно. — Может быть я смогу помочь? — спросила Гермиона и уже через миг пожалела о том, что открыла рот. Глаза юноши широко распахнулись, маленькие кружочки зрачков превратились в точки, а на щеках пожаром вспыхнул румянец: — Зачем ты сюда пришла? — повторил он вопрос, проигнорировав ее собственный. Малфой остался Малфоем. Эта мысль неприятно царапнула где-то внутри, по смело уже нарисованному в мыслях портрету изменившегося человека. Сейчас он сидел напротив нее с таким знакомым выражением злости и брезгливости на лице, что с языка Гермионы уже готова была сорваться ответная грубость, если бы не взгляд юноши, беззащитно направленный в пространство мимо нее. «Спокойно, Гермиона, — обратилась девушка сама к себе. — Он злится, потому что чувствует себя уязвимым. Это просто защитная реакция». — Я пришла сюда, потому как твои родители считают это необходимым. Да и я тоже. Ты не в том состоянии, чтобы все делать самостоятельно. В любой момент тебе может понадобиться помощь. — То есть ты всегда начеку? — Да. — Поэтому спишь до обеда, когда в любой момент бедняжке Драко может стать плохо? Когда ему нужно будет вытереть сопли или задницу? Когда нужно будет погладить его по голове и сказать, что все хорошо и дальше будет только лучше? Все лучше и лучше, да?! — Я долго не могла заснуть, потому что боялась не услышать тебя, если тебе действительно нужна будет помощь. А потом… я еще не привыкла… я проявила безответственность. — Мне не требуется ничья помощь и присутствие, — прервал пламенную речь Гермионы Драко. — Дом оборудован так, чтобы я все мог делать самостоятельно, даже без помощи домовиков. Ты можешь отправляться восвояси. Я не расскажу родителям, и ты получишь обещанные отцом деньги. Ты не нужна здесь. Мне никто не нужен! — Драко, — как можно спокойнее сказала Гермиона, — ты говоришь так, чтобы спровоцировать меня, но ничего у тебя не выйдет. Если тебе неприятно мое общество, отвечу — это взаимно. Отныне я постараюсь не пересекаться с тобой без надобности, но если тебе что-то будет нужно — ты знаешь, как меня позвать.

***

Если бы Драко мог видеть, он бы извинился сразу после фразы, указавшей Гермионе, что та проспала. Если бы, уходя, Гермиона чуть прислушалась, а возможно ветерку стоило шептаться с кронами деревьев чуть потише, она бы услышала, как Драко Малфой тихонько сказал: «Прости, я не хотел, Гермиона». Зато сам Драко хорошо услышал ее имя, прозвучавшее из собственных уст будто камнепад. Четыре чужих, неуютных, непривычных слога, когда он привык к тому, что это — Грейнджер. Та, что все знает лучше всех, та, которая тянет руку в ответ на любой вопрос и неизменно получает высший балл. Теперь же она допустила ошибку и… с готовностью признала ее, объяснив свой промах волнением. — Если бы я действительно мог этому верить, — сказал Драко еще тише. И она, конечно, не услышала тихих фраз, не увидела, как из-под пледа была извлечена толстая книга, как долго он листал ее, отыскивая нужную строку в брайлевском шрифте. Но она удивилась бы безмерно, если бы прочла следующую фразу вслед за ним: «Зорко одно лишь сердце. Самого главного глазами не увидишь»*. Драко несколько раз оглаживает бугорки букв, пытаясь проникнуть в смысл написанного, но сегодня ему не читается. В мыслях он постоянно вынужден возвращаться к диалогу с Грейнджер и к думе еще более неприятной: он нахамил. Давным-давно, кажется лет сто назад, а на самом деле всего пару, он поклялся самому себе, что больше не заденет никого ни словом, ни делом. И вот что-то непонятное взбурлило в крови, вытащив на поверхность старого Драко, того, с которым он попрощался. И он оставил нетронутый чай и уютный плед. Осторожно ступая, юноша направился к дому. Он был внимателен в подсчете шагов, но все равно дважды споткнулся и в мыслях запнулся тоже, понимая, что должен извиниться и признать, что присутствие Гермионы Грейнджер здесь необходимо.

***

Они встретились лишь за ужином. Гермионе долго пришлось уговаривать себя выйти к столу, а когда раздался звук гонга, она все медлила. В дурном настроении девушка вошла в столовую, предчувствуя новую перепалку. Каково же было ее удивление, когда облаченный в парадную мантию юноша, едва услышав ее шаги, вскочил с места и моментально преодолел расстояние, разделяющее их. Поддев ее под локоть, он произнес: «Разреши проводить тебя до стола?» — Конечно. Она позволила, хотя эти несколько ярдов, от дверей до стола, скорее сама вела его. Но он справился и учтиво отодвинул стул, чтобы Гермиона могла присесть. — Спасибо, Драко, — четко произнесла она, сделав ударение на его имени. Бледные пальцы вздрогнули, отпустив, наконец, её локоть, — Приятного аппетита... — произнес он и, слегка склонив голову, направился к своему месту. Их разделила громадная лакированная столешница, укрытая кружевной скатертью. Белой, точно узор на зимнем стекле. И снова они молчали, не находя общих тем, опять Гермиона рассматривала своего нечаянного соседа. Драко же ловко управлялся со столовыми приборами, самостоятельно наполнял кубок из кувшина, совершенно не прибегая к помощи Вииво, бдящей, однако, неподалеку. И уже в который раз за день Гермиона спрашивала себя, так ли необходимо здесь ее присутствие. — Ты совсем ничего не видишь? — У меня осталось пять процентов от нормы, — спокойно, словно говоря о вещах будничных, произнес Драко. — Как это? — Это мерка людей, — устало сказал юноша, — думал, что ты лучше разбираешься в них, чем я. — И все же? — настаивала Гермиона. — Скажем так. Я могу отличить день от ночи. А вот сны мне лучше смотреть в очках. Так пошутил врач-офтальголог, у которого я проходил обследование. — Офтальмолог, — машинально поправила Гермиона. — Тем не менее, я вполне самостоятелен. — Я это уже успела заметить, Драко, — голос девушки звучал серьезно, так что ответить колкостью было неуместно. Тогда он нащупал салфетку и промокнул губы. — После ужина я предпочитаю проводить время в одиночестве, — предупредил он, выбираясь из-за стола. — Я буду в музыкальном зале. Это вторая дверь налево в северном крыле. Третий этаж… если тебе действительно необходимо знать мое местоположение. — Тебя проводить? Возможно это было лишним вопросом, потому что лицо юноши мгновенно порозовело, но на сей раз он сдержался, уточнив: «На стыках перил есть деревянные фигурки различных животных. По ним я ориентируюсь. Или считаю шаги. Я не нуждаюсь в поводырях». Он понимал, что последняя фраза вновь прозвучала грубо, но просто отвернулся и зашагал к выходу. — Хорошо, — ответила Гермиона, — хорошего дня тебе, Драко. Она еще слышала, как какое-то время о деревянный пол ударяла его трость: «Странно, — подумала она, — сегодня он обходится без костылей».

***

Оставшись наедине с собой Драко долго не мог успокоиться и бродил из угла в угол, меряя просторную комнату широкими шагами. Мерно тикали часы, отмеряя минуты очередного бесконечно долгого и бесполезного дня. Тихо шелестел диск на проигрывателе. Раньше классическая музыка всегда успокаивала юношу, а теперь он даже не заметил, как закончилась пластинка, и теперь шуршание иглы о винил вызывало ассоциации о ветре. Из головы упорно не шел ее образ. Бить себя по щекам или крепко жмуриться оказалось бы делом бесполезным. В последний раз он видел Гермиону во время битвы за Хогвартс, когда она, вместе со своими друзьями, спасла его из горящей Выручай комнаты. Драко помнит тот день, как будто это случилось накануне. И помнит лицо Грейнджер, на миг склонившееся над ним, когда они задыхаясь и кашляя вылетели из горящего помещения. — Малфой, с тобой все в порядке? — спросила она тогда. В тот день от нее пахло копотью и смертью. А теперь, когда она проходила мимо, до его обоняния доносился едва различимый шлейф незнакомых, наверняка маггловских духов. И все же он не сомневался, Грейнджер не изменилась. Невысокого роста, длинноносая девушка с крупными зубами никогда не была красивой. Вот только после того «Малфой-с-тобой-все-в-порядке?» — короткого вопроса, в котором сконцентрировалась вся искренняя забота мира о нем, внимательный и участливый, добрый взгляд ее темных глаз упрямо не шел из его головы. Хотя он старался. Старался много лет. Сначала потому, что статус крови не позволял приблизиться к Гермионе, а теперь... теперь он понимал, что не может приблизиться к ней, заговорить первым только потому, что не имеет права даже просто извиниться.

***

С тех пор, как она поселилась в поместье, прошло три дня. И хотя вынужденное соседство не приводило ее в восторг, хлопот Драко не доставлял совсем. Тем более непонятным становилось ее присутствие в безмолвных стенах. Не раз она ловила себя на мысли, что праздное безделье разлагает, и что неплохо бы наведаться в город и заняться, наконец, делами. Останавливал только завет Нарциссы не покидать Драко ни на минуту. И она не покидала, хотя и не приближалась к нему, оставаясь лишь сторонним наблюдателем. Даже обедать они стали в разное время. Несколько фраз, оброненных при встрече, и Гермиона была уверена, что с Малфоем все в порядке. «Невообразимо, — думала она, — я нахожусь тут, как гостья. Праздная, бесполезная». Нужность своего присутствия Гермиона сполна ощутила на четвертые сутки. Не ведая причины, она проснулась глубоко за полночь. На периферии сна и бодрствования звенел колокольчик. Девушка прислушалась и уже в следующий миг была вынуждена вскочить на ноги и, как есть, босая, простоволосая, в одной сорочке, бежать со всех ног в соседнюю комнату. Слабый звон стал чуть громче, когда она распахнула дверь. То, что предстало ее взору, Гермиона запомнит навсегда. Выгнутое дугой, точно от удара плетью тело, широко распахнутые, невидящие глаза и вздувшиеся на шее вены говорили о том, что он не может вдохнуть. — Господи, Драко, что с тобой? — вопрос предназначался скорее себе, потому как хрипы, вырывающиеся из горла Малфоя, красноречиво сообщали о том, что светскую беседу вести не придется. Не растерявшись, Гермиона заклинанием приманила аптечку Драко. Второпях рассыпая ее содержимое, она читала названия знакомых зелий и, наконец, нашла нужное. Три янтарных капли оказались на языке юноши, и она быстро прочла заклинание. И… Молитву… Прижимая к себе мгновенно обмякшее тело, Гермиона почувствовала, как слезы прокладывают дорожки, торопясь покинуть смущенные щеки. Она так и не поняла, кто из них плакал, и не хотела, обращая к Богу полузабытые слова. Драко легче от зелья, Гермионе от человеческого «Аминь». И уже не важно, кто плакал, она чувствовала на своей щеке его ровное дыхание. А еще она знала, что сильное зелье действует моментально, но лишает пациента сил. Драко должен крепко и надолго уснуть, что и произошло, а Гермиона на всю ночь осталась рядом, устроившись в кресле у изножья кровати Малфоя.