Последняя ночь

Аглая, думает Александр, всегда считала этот город жутким. Пусть они, мягко говоря, и не были настолько близки, чтобы делиться какими–либо мнениями, но в перерывах между перепалками и злобными взглядами он не мог не заметить, как ее передергивает, когда она смотрит на широкие, гротескно нависающие своды собора, длинные ряды пустых лавок и тяжелые, изрезанные узорами стены без единого окна. И как вместе с той же самой боязнью собора боится из него выходить и с опаской смотрит на то, как открываются и закрываются его двери — настолько ей противен и ужасен сам город. Александр его не боится, напротив, он впервые за такой долгий срок чувствует себя как дома. Конечно, ему это не нравится — идет война, многие его подчиненные, коллеги и друзья отдают свои жизни, а он тут — можно сказать, прохлаждается, отдыхает. И в то же время он понимает, что именно ему нужно здесь быть, что если и сравнивать этот город с землей — то только ему. Он никогда не был самым любимым ребенком Матери Бодхо, но все же она здесь, все же она взывает к нему, она вновь приняла его после такого долгого отсутствия. И он уверен — Мать Бодхо позволит убить себя только своему собственному ребенку, и только сразу, ведь вкус медленной смерти она уже познала и начала свое последнее восстание. Полковник может вспомнить множество вещей о своем родном городе, но самая главная из них — это степь. Сейчас, когда он здесь, возможно, в последний раз, ему не удастся сходить в нее еще раз, вновь почувствовать, как иглистые стебли твири бьют по ногам, а этот удушающий запах наполняет его с ног до головы, заставляя откинуться вниз и долго–долго смотреть на тусклое небо, которое в запахе травы кажется живым и ярким как никогда. Он никогда не сможет вновь вприсядку прятаться в высоких стеблях, завороженно, так, будто открывает какой–то самый сокровенный секрет, наблюдать за обветшалыми юртами и постоянно застывать в ожидании — а вдруг из них выйдет червь? А что, если он его увидит? Но черви если и выходили, то никогда его не замечали и были слишком заняты своими степными делами. Однажды, впрочем, его заметила невеста — и сейчас Александру кажется, что это, должно быть, была его первая любовь. Он помнит, как она взглянула на него большими, удивленными глазами, а после хитро улыбнулась, мол, это наша тайна, и я никому не расскажу. Ее рваная одежда колыхалась на ветру — тогда была на удивление гадкая и мерзлая погода, такая, какая каждый день случается сейчас — а грязные волосы путались еще сильнее. Червь держал ее за руку и вел далеко–далеко — тогда Александр не отважился пойти за ними, а потом, когда он прибежал к той юрте еще раз — ее уже не было. Ее не было и на третий раз, и на четвертый, и на десятый. Когда он рассказал об этой матери, то та сначала глубоко задумалась, а после грустно протянула: «Невесты–то у них больше нет, зато травы полно…». Вера же только снисходительно на него посмотрела, когда он задумчиво пересказал ей слова матери, пнула его ногой, спрыгнула с забора и умчалась, показывая язык. Что же ему оставалось, кроме как побежать за ней вслед? А потом она словно делала все, чтобы заставить его забыть о невесте — постоянно таскала его в Глотку, рассказывала всевозможные истории, услышанные у мясников, а по вечерам зазывала его на крышу Верб, на которой они долго–долго смотрели на звезды. Может, он даже был первой любовью Веры, кто знает? Во всяком случае, она теперь этого сказать не может. Он попытался узнать о том, что с ней случилось сразу же после приезда в город, но все молчат — все знают лишь то, что в Вербах теперь обосновалась заезжая певичка, голоса которой вовек никто не слышал. Александр хотел было зайти туда, к ней, но застыл сразу же, как только увидел у двери объемную черную тень с птичьим клювом. Что ни говори, а исполнители были жуткими — он уже встречал их прежде, когда в столице бушевала лихорадка, но тогда их было мало, настолько, что встретить их было удачей. Такой удачей, от которой лучше отказаться и вовек не видеть — и вот такая удача ныне процветала здесь. Он вздыхает и неосознанно потирает пальцем приклад. Теперь уже один из исполнителей стоит у его двери. Нет, он не болен — песчанка пока что, вот же удача, упорно избегала его, и этим он благодарен Матери Бодхо. Он никогда не был настолько суеверным, но в дни, как этот, в старое поверье о Шабнаке верится, как никогда. Сегодня уже одиннадцатый день, вспоминает он, а всего через пару часов будет двенадцатый. Последний. В управе уже давно пусто и нет никого, кроме чересчур ответственного и чересчур задумавшегося Полковника. До этого там и без того было всего два человека — бунт, как говорится, дело святое, но Александр не уверен, что этот город — правильное для него место. У него тоже много претензий к властям, Александр осуждает многие их действия, но они, его подчиненные, выросли в таких местах, которых глаз властей даже не видал. И это благо, считает он, ведь с такой высокой должностью ему не раз приходилось видеть, что же происходит с теми местами и теми людьми, которых их зоркое око все же отмечает. И именно это место, его родной дом, они приметили очень давно, а бунтовщики даже не осознают, что их восстание — не что иное, как танец марионеток. Аглая знает. Он знает еще дольше. Так что же теперь еще делать? Он резко поднимает глаза, услышав осторожный скрип двери. Что же это, неужели кто–то из солдат решил вернуться на пост? Так сказать, побыть здесь последний день, распрощаться с этим местом как следует? Но нет — шаги, слышащиеся в соседней комнате, мягкие и легкие, словно тот, кто идет — вовсе не идет, а летит. Клара, понимает Александр. И милое личико Клары появляется в проходе двери, и вот, вновь он очарован ее светлыми, небесными глазами и блаженной полуулыбкой. Страшно, страшно быть настолько завороженным, и он всеми фибрами души это осознает, да вот только это чувство — ужасное и прекрасное — сильнее его, сильнее любого из существующих людей. Как же еще называть Клару, кроме как не святой, если она заставляет ожить любого, кто стоит рядом с ней? Если от нее словно исходит благословляющий свет, если рядом с ней кажется, что ты способен на все, а стоит ей дотронуться — так и вовсе ощущаешь себя богом? Богом, подчиненным одной лишь ей. Александр счастливо улыбается — иногда ему кажется преступлением то, насколько часто он улыбается за последние дни, когда уже мертвы десять тысяч человек и продолжают умирать и страдать люди, когда город в разрухе… А он — здесь, рядом с ней и улыбается. А Клара все стоит там, в проходе; дверь управы все еще открыта и луна откидывает на нее свой бледный, холодный свет, отчего лицо ее ставится каким–то… потусторонним. Что же, думает Александр, «потустороннее» и «Клара» — почти что синонимы и незачем обращаться на это внимание, но что–то все равно… не так. Он не понимает, что конкретно, только лишь осознает, что такое уже было. Иногда, когда она приходила раньше, внутри него что–то тихо застывало и тряслось в приступе, кричало — но он никогда не понимал, почему, и не придавал этому большого значения. Одно из самых необходимых качеств в армии — хладнокровие, и он был одним из тех, кто научился ему первым. Возможно, он не был среди них самым лучшим… Но факт остается фактом — Блок умел держать себя в руках и не поддаваться ненужным всполохам внутри. — А вы все тут… — протягивает Клара и делает шаг внутрь. Александр словно отмирает и скованно кивает ей. Он, оглушенный прежней тишиной комнаты, не до конца понимает, что происходит. — Завтра нам всем предстоит непростой день… А вы не спите. Разве же хорошо это? — А ты что, — Блок на секунду запинается и откашливается, — а ты что здесь делаешь? Как ты узнала, что я здесь? — А свет за окном не спрятать, как ни старайтесь… — ее тихий смех звучит как гром в густой тишине, — Да и город–то, город… Проститься с ним нужно, не думаете? Так, на всякий случай. — То есть, ты предпочтешь Многогранник? — Александр и без того это понимал, но он не может сделать ничего с тем, что внутри все равно что–то обрывается, когда он сдавленным голосом произносит эту фразу. — Бакалавр предпочтет Многогранник, — с хитрым взглядом поправляет она, — И глупо это. Он верит в Марию, Каины верят в Марию, братья верят в Марию… А она р–раз! — и сдуется… Не по силам ей это. Хочет обуздать то, что ей никогда не открывалось… Даже у Хана больше шансов. Но зачем ему фантазия Марии, если у него есть своя и уже ожившая? — Кто такой Хан? — Младший Каиных. Каспар. Разве вам Сабуров не говорил о нем? — Да, говорил… Помню. А почему у него фантазия уже ожившая? — А я видела. Сестрица не видела, а я — да… Она сразу вниз пошла, — Клара — Самозванка? — подходит ближе и трогает его за плечо, напыщенно–загадочным тоном продолжая, — А знаете, куда? Полковник бледнеет. Глаза собеседницы горят огнем — всепроникающим, жаждущим непонятно чего, сумасшедшим и мертвым. Смотрела ли на него когда–нибудь так Клара? Может ли смотреть так святая? Он застывает и упорно, не отрываясь смотрит ей в глаза — и, что же, выигрывает эту несуществующую схватку. Она убирает тонкие пальцы с плеча и заливисто хохочет, смотря на него все тем же, нисколько не веселым, но жестоким взглядом. «А на ноги взглянешь, — вспоминает он детские страшилки Веры, — а там раз! И кости!» Блок упорно подавляет возникающее желание, продолжая смотреть на личико, которое все так же было искажено полуухмылкой. — Да вы поглядите, полковник, не бойтесь… Не кусаюсь. И косточками даже не стучу, — проникновенным голосом вещает Чума, словно пытаясь заглянуть в душу. Нет, говорит он себе. Ты не поддашься. Ты это не сделаешь. А если сделаешь и увидишь то, что не нужно — тогда и вера вся пропадет. Тогда и защищаться будет нечем. — Что ты здесь делаешь? — ледяным голосом произносит он. И надеется, чтобы она не заметила, как он слегка дрогнул. — Что я здесь делаю? — повторяет она и возводит глаза к потолку, будто бы призадумавшись, — И сама не знаю. С вами я еще не виделась, так может, пора бы, в последний–то день? Я тут всех знаю, а от вас убегала. — Почему? — А я разве вам нужна? После этой фразы все словно затихает. И без того жуткая тишина на улице вновь проникает в управу, вновь берет контроль над ситуацией и торжествует…, а Самозванка стоит посреди управы и буравит его своим непривычно серьезным взглядом. — Не нужна, — отстраненно произносит он, разрывая накопившуюся тишину. Она только довольно улыбается, услышав ответ, и продолжает: — Так оттого–то и не приходила, полковник. Вот приду я к вам — а вы меня все равно на улицу выкинете… И не улыбнетесь, и не коснетесь. Черна я для вас — сами же сейчас так думаете. — А другие что, улыбались и касались? Ты и им ведь не нужна была. — Ошибаетесь, полковник, ошибаетесь. Они меня только и ждали — двери открыли, угощение на порог выставили… Ну не грех ли от такого отказываться? Авроксы воют, а они танцуют. Великого Быка запороли, уничтожили, надругались — а они величают это «главным изобретением мира» и восторженно пялятся. Не менху, а режут, не хозяйки, а предсказывают. Как же это я им не нужна была, что вы такое говорите? — Она злится? — он медлит секунду, пробуя имя языком, — Суок злится? Самозванка замирает на секунду, после чего вновь заливается смехом — вроде бы ярким и звонким, но отчетливо мертвым, предсмертным. — Суок злится так сильно, как только могут злиться окоченевшие. То не Суок — то степь бунтует. Так сильно бунтует, что и чужим это передается… Заметили? — А как тут не заметить… — задумчиво протягивает Александр, — А что Клара? Где она? — В мягкой кровати, где ей еще быть. Завтра такой важный день. Самый важный. И вам нужно поспать, полковник. Я же о вас беспокоюсь! — С чего бы тебе обо мне беспокоиться? — Так полюбились вы сестрице, а мне что делать? Самозванка я или нет, чума я или святая — знать не знаю. Полюбились ли вы мне или нет — тоже. Все–то она за меня решает, вся моя жизнь только в нее руках. Вот решит завтра, что я — святая, и готовьте–ка свое оружие! А ежели чума, так, того гляди, и с одной кровью все обойдется. А Бакалавр и Гаруспик пусть сами там… страдают. Судьба всегда нам с сестрицей благоволила, вот нашим выбор и будет. А я пока хочу выбрать то, что вы и мне, как ей, полюбились. Александр холодеет и сам не понимает, от чего конкретно. От того ли, что рядом с ним — непонятно кто? От того, что непонятно кто признается ему в любви? Или же от того, что в любви ему одновременно признается и Клара? Если в ее глазах появится та самая кларина блаженная доброта, та самая немного детская наивность и доверчивость, а лицо из искаженной маски превратится в расслабленную и улыбчивую физиономию, то это будет самая настоящая Клара — вот только ничего из этого не собирается совершаться, и она все так же после своих слов стоит и кривит губы в отчасти вымученной и некрасивой улыбке, хмуря глаза. — А вы ее любите? — неожиданно спрашивает она, пряча глаза и хватая его за рукав. — Я не понимаю… Почему разговор вообще пришел к этому? — Блок рассерженно убирает руку и поворачивается, рассекая узкую комнату мерными и резкими шагами, сжав руки за спиной. Внутри него что–то словно мелко дрожит — и он сам не понимает, не то его сердце забилось в лихорадочном припадке, не то сама мифическая душа мечется в раздумьях о том, что делать и что чувствовать. Самозванка вздыхает, и с обреченным видом продолжает: — Да потому, что я вас в первый и последний раз вижу… И нет, не смотрите на меня так пораженно, будто невесть что слышите и видите. Вот представьте — я завтра уйду, и сестрицу одну оставлю, а знать, любит ее кто или нет — не буду! Что бы вы ни думали, я люблю ее, а она — меня. Мы ведь не всегда были разными, знаете? — она откашливается, — Или вот еще… Она уйдет. А вы, если ее любили, останетесь один. Не хочется мне, чтобы вам грустно на душе было, не хочется… Вот я и переживаю за вас двоих. Вот и пришла сюда… Конечно, Александру уже не раз доводилось слышать рассказы о сестре Клары. О том, что она несет за собой смертельные споры, а вокруг нее всегда собирается толпа восхищенных смертопоклонников и даже чудовище, нисколько не похожее на человека; о том, что стоит ей коснуться человека — и тот уже обречен; о ее черном взгляде; и, естественно, сложно было не наслушаться о костяных ногах… Ведь многие были уверены, что чума — это явившаяся вновь разозленная Шабнак, а если же так, то и Самозванка должна была бы быть ею… Но то, что сейчас предстает глазам полковника — точно такая же напуганная и хрупкая девочка, просто у Клары свет внутри, а у нее — что–то черное и ужасающе вязкое… Мертвая, но все равно живая… И, кажется, искренне беспокоящаяся. Он не знает, правда ли она волнуется за него, но ее волнение насчет Клары отчетливо видно — и почему–то он чувствует некое облегчение. — Люблю, — он шумно вздыхает и потирает руки. Самозванка поднимает на него взгляд — все такой же пустой и мрачный, но теперь в нем чувствуется и нечто другое — будто бы она все же светится изнутри, будто бы он радостный, да вот только показать она свою радость не в состоянии — не из того и не ради того сделана. — Тогда я надеюсь, что не станет завтра меня, — тихо произносит она и еле заметно, но искренне улыбается, — Вы будете заботиться о ней, правда? — Правда, — подтверждает Александр с серьезным лицом, которое, по–видимому, ее довольно сильно убеждает, и она хихикает, пряча смешок в кулак — прямо как маленькая девочка, какой ей и должно быть по виду. — А вы знаете, что ей привиделось, знаете? Что вы стоите на горе, а рядом она… А на голове у вас — корона! — Так короли же уже давно вымерли, разве нет? — Ах, а может и нет! Но боги не говорят с нами напрямую, вы и сами знаете. Но вы точно будете где–то там… Там, где когда–то были короли. Вы только не оставляйте ее и любите… И хозяйкой не позволяйте стать, — хмурится она. — Почему же? — Так ведь их уже трое есть… Зачем им четвертая? Да и силы у нас с ней не такие, не хозяйские… Нам не это нужно. — Разве их три? Ольгимская, Каина… Сабурова уже давно не хозяйка. Кто третья? — А вот этого я вам не скажу! Но Клара знает, у нее спросите. Она вам все расскажет. Самозванка неожиданно шагает вперед и вновь касается его плеча своими тонкими, чересчур белыми в свете свечи пальцами. Он пытается что–то сказать, но она только прикладывает палец к своим губам и с улыбкой качает головой — и он чувствует себя так, как никогда не чувствовал прежде… Бывший страх в недрах его желудка оборачивается чем–то совершенно иным, чем–то, чему он не вполне может дать название — но Блоку кажется, что этого сейчас вовсе и не нужно, что этот последний, сокровенный момент нужно оставить таким — без всяких мыслей, без разума, просто бесконечное спокойствие и даже какое–то счастье беснуется в нем. Он знает, что она чувствует себя как минимум точно так же — но что–то говорит ему, что в Чуме сейчас борется куда больше разных чувств, чем у него. Тут и раскаяние, и злость, и горе разлуки… Она не знает точно, что случится завтра, ведь хоть они с Кларой и неразлучны, ведет всегда только Клара — но что–то вопит в ней в предчувствии смерти и этому можно только усмехаться, ведь прежде, когда тысячи жизней были унесены, в ней ничегошеньки не вопило… Быть может, это просто Мать волнуется за свое дитя — а все почившие были лишь ее бастардами? И, может, Клара сейчас чувствует тоже самое? Самозванка не знает, но сейчас пытается об этом не думать — но ничего не может длиться вечно, и спустя пару минут застывшей тишины она убирает руку и поднимает взгляд, чтобы проститься. И уходит. Александр смотрит на дверь еще несколько минут, прежде чем с опустошённым взглядом вернуться и сесть на место. Снаружи видно фигуру Исполнителя, который, по–видимому, куда–то отходил и только сейчас решил вернуться на место. Не Самозванка ли отозвала его? В Александре на мгновение появляется желание подойти и спросить его, но он избавляется от него, только лишь привстав и хаотично трет себе лоб. Может, и правда последовать ее совету? Какой смысл сейчас сидеть здесь, если он все равно ничего не сможет сделать, если он все равно ничего не сможет исправить сам? Он искренне завидует Кларе, которая, по словам ее сестры, сейчас спокойно спит — ведь сам он такое и представить не может, особенно с учетом того, что на нее вообще взвалилось. И ведь даже если он сейчас заснет, то останется так много времени до семи после того, как он проснется… Блок тяжело вздыхает и падает лбом на сложенные руки. И наконец–то засыпает. И видит во сне радостное личико Веры, которая машет ему на прощание рукой — и чей–то труп с вырезанным сердцем под фонарем… Добрую улыбку матери — и ее же мертвую рядом с Исидором, который сочувствующе на него смотрит… Видит Симона, который казался таким недосягаемым идеалом в детстве, видит существо с крысиной головой, танцующее залихватский танец под землей, видит бьющую кровь в земляных венах Великого Быка… Видит Самозванку и видит Клару, которые берутся за руки и танцуют на мертвых телах. Кажется, он видит среди них черные, запутанные волосы Катерины, строгие одежды коменданта, менху, напоминающего мясника… Ему видятся даже светлые волосы Веры — но откуда? А потом Клара — или Самозванка? — поворачивается к нему, что–то говорит, хватает его за руку и вовлекает в танец — а ее сестры рядом не остается. И кем бы ни была та, с кем он танцует, он немыслимо счастлив.