Одним шагом в сторону жизни.

После концерта Мирон был полностью опустошен. Выйти и выложиться по полной, дать публике то, что она требует, было практически невозможно — он не мог подтвердить или опровергнуть новость, а именно за этим люди пришли в этот раз. Женя еще несколько дней назад связалась с представителями крупных порталов и активно вела переговоры об интервью, но Фёдоров прекрасно понимал, что это не особо исправит положение дел. Не имея кристально чистой репутации и огромного кредита доверия, нельзя выйти из такой ситуации без потерь. Он осознавал, что и так последнее время позволил себе показать много лишнего, личного. Да и стыдно было. Перед друзьями, семьей, фанатами, что душой кривить, даже перед самим собой. Мирон прекрасно осознавал, что нельзя быть хорошим для всех всегда, никогда не имел на свой счет иллюзий и знал, что рано или поздно похожее дерьмо может произойти. Особенно с его образом жизни. Знал, и все равно шел на риски, все равно подставлял себя под удар. На этот раз во всех имеющихся смыслах. Невольно вспомнился вчерашний разговор. Фёдоров разумом понимал, что доводы команды логичны, что Женя права, но… что-то внутри не давало поверить. Это был Минск, завершающий концерт тура, даже только неизвестность. Последние выступления были крайне выматывающими. Даже возникали сомнения — нужно ли завершать тур? Мирон все не мог забыть группу парней, в Киеве, которых пришлось выводить из зала, настолько они были агрессивно настроены. Но, слава всем богам, тур подошел к концу и можно вернуться домой. Пережить интервью, вопросы к которому Женя сейчас жестко цензурировала. Все обсуждалось, оговаривались возможные ответы.  — Хей, ты готов? — спросил Мамай, зайдя в номер.  — Можем выдвигаться, — сказал mc. Впереди был долгий путь домой. Через Германию. *** Дома было намного легче. Спало некоторое напряжение, преследующее Фёдорова последние несколько дней. Вечером перед интервью он был дома и методично напивался, хотя Муродшеева не советовала это делать. Все попытки дозвониться Хинтеру проваливались, а личная встреча оказалась фатальной. К сожалению, Женина теория оказалась совершенно точной. Осознание того, что им в очередной раз воспользовались, давило, камнем тянуло к дну. А при мысли об этом рука сама тянулась к бутылке. В голове все ещё звучали слова Хинтера. — А ты забавный, — говорил тот, запустив Фёдорова в квартиру. — Сам приехал. Хотя прошлый раз резко оборвал контакты, задрав голову, гордо пошел дальше. Что изменилось?  — Повзрослел? — спросил Мирон, смотря на любовника. Он все еще надеялся, что тот не причастен к сливу. — Решил, что не стоит оставлять недомолвок. Расскажи, как это попало в сеть.  — О, так ты сразу к делу? — Дима усмехнулся. — Телефон украли. Я не знаю.  — Врешь, — просто ответил.  — Тебе виднее, — пожал плечами. — Ты так забавен, барахтаешься, выплываешь, сколько тебя не топи.  — Топить? — он понимал, что ничто не бывает вечным, что и эта связь когда-нибудь закончится. Он просто не хотел верить в намеренное предательство.  — Ну, ты и наивный, — рассмеялся Дима. — Ты уверен, что можешь выплыть? За последних полгода у тебя можно насчитать столько зашкваров, что я даже и не знаю. Ты заврался, запизделся, изменил сам себе и своим принципам. Да, блять, ты классно сосешь, любишь потрахаться, ну так иди в проституцию, нахуя рэп-культуру марать? А теперь, когда все знают, насколько ты шлюха, уважения не получить тебе нихуя. Ты и сам это понимаешь, сколько ты не трепыхайся — уже не взлетишь. Или думаешь, что мама Женя все исправит? Так нихуя, впереди еще много сюрпризов. Ты ничто, Мирка, ебучая давалка. С удовольствием посмотрю на твои попытки вновь оказаться на коне. Мирон не помнил как ушел, как оказался в самолете и как попал домой. Почти допитая бутылка не самого лучшего вискаря, одиночный стакан и наполовину заполненная пепельница стояли на столе. Краем сознания Мирон отметил, что это выглядит до нелепого убого и жалко. Только вот по большому счету ему было плевать. Хинтер прав, сейчас Фёдоров оказался в куда большей жопе, чем после лещей Жигана. Где-то в комнате телефон противно пиликал, оповещая о входящих сообщениях. Он бросил его там после разговора с родителями, чей звонок был так не в тему. — Сын, у тебя все в порядке? — первое, что слышал Мирон, ответив на звонок матери.  — Всё, — произнес он, понимая, что его не особо и слушают. — Как вы с отцом?  — Мы волнуемся о тебе, — это прозвучало сухо и неправдоподобно. Фёдоров был уверен, что волноваться родители могут только о своей репутации — интеллигенция, ебаный в рот.  — У меня всё хорошо, — не было желания говорить вообще.  — Сынок, — по голосу было понятно, что женщина в смятении. — До нас дошли слухи, — она замялась. — Что… есть некие фотографии.  — Мам, — Мирон не стал слушать дальше. — Эти фотографии вас никак не касаются.  — Как это не касаются? — в голосе отчётливо послышалось возмущение. — Мы твои родители, нас касается всё, что связано с тобой.  — Мам, успокойся, — вся выдержка уходила на то чтобы не повысить голос. — Я уже почти с этим разобрался.  — Мир, — голос женщины дрогнул. — Ты…  — Ты как смеешь так разговаривать с матерью? — Мирон услышал в трубке голос отца. — Она переживает.  — Па, — попытался перебить он мужчину. Только это было бесполезно — если тот завёлся, то будет говорить, пока не иссякнет запал. Сейчас, повзрослев, встав более или менее встав на ноги, он понимал, что родители хотели блага для него, но только вот виденье этого самого «блага» у них кардинально отличалось от его собственного. То, что сам Мирон считал хорошим и правильным, родители не желали принимать.  — Пап, — попробовал он еще раз, когда мужчина начал успокаиваться. — Я со всем разберусь, вас это никак не затронет.  — Мало того, что сын рэпер, так еще и педик, — буркнул отец. — Одумайся, Мирон. Мы всегда тебе поможем. Мирон не успел ничего ответить, как услышал в трубке гудки. Ощущение того, что родители звонили не поддержать, а поскандалить в очередной раз, зазывая сына «на путь истинный», только делало хуже. Вот и опять, оповещения о входящих сообщениях. Одно за другим. И на это было плевать. По-хорошему, нужно было встать и либо выключить его, либо ответить. Вместо этого мужчина потянулся к бутылке, чтобы налить очередную порцию выпивки, как раздался дверной звонок. Фёдоров вздрогнул, сегодня он не ждал никого. Идти и открывать Мирон не спешил, надеясь, что это просто кто-то ошибся и сейчас уберется. Только вот этот абстрактный «кто-то» убираться не спешил. Звонок становился все длиннее и навязчивее, раздражая и выводя из себя. Незваный гость определенно поставил перед собой цель достать хозяина квартиры во что бы то ни стало. Список знакомых, которые могли бы позволить себе такое поведение, был короток. Пока Фёдоров пытался понять кого это принесло так поздно, мучить звонок перестали, и он хотел уже продолжить накачивать себя алкоголем. Но не тут то было. Стоило только поднести стакан ко рту, опять позвонили. Мужчина дернулся и опрокинул напиток на футболку. — Твою мать, — выругался он, и, убрав стакан, все же пошел открывать, чтобы объяснить человеку, стоявшему за дверью и терзавшему звонок, что тот не прав. Только вот, открыв дверь, Мирон увидел совершенно не того, кого ожидал. — Хули ты тут делаешь? — спросил он у стоявшего на лестничной площадке и мучающего дверной звонок Славы Карелина.  — Пришел скрасить твой вечер перед казнью, — криво усмехнувшись, ответил тот. — Пропусти, заебался тут стоять, — с этими словами он прошел внутрь, легко отодвигая плечом хозяина квартиры. — Сначала у подъезда мерз, пока не понял, что ты вырубил домофон, потом сообщения писал замерзшими пальцами — зашибись. Соседка у тебя клевая, впустила. Ты вообще в курсе, что зима на улице? Декабрь, Новый год скоро. Вон, даже снег пошел, и это в Питере, вообще пиздец же! Карелин уже разулся, снял куртку и, совершенно по-хозяйски, пошел на кухню. Фёдоров же замер у открытой двери, не совсем понимая, что происходит. Он, кажется, слышал, что говорит Слава, только вот смысл ускользал. Все же, закрыв дверь, он пошел вслед за незваным гостем, осознавая, насколько пиздецовая складывается ситуация.  — Не, ну ты, конечно, охуенно тут устроился, — продолжал вещать, не затыкаясь, Карелин. — Бухаешь тут в одиночестве, прокурил комнату — дым, пиздец, как после пожара, дальше собственного носа не видно, но ничего, сейчас все…  — Хули ты приперся? — перебил этого балабола Мирон. — Тебя тут никто не ждет. Пришел поглумиться? — алкоголь сделал свое дело, и способность рационально мыслить благополучно отключилась.  — Да, — получил он саркастический ответ. — Буду предьявы кидать и требовать компенсацию. Моральную, — Слава засмеялся, а Фёдоров, не понимят, что того так веселит. Но почему-то подхватил. Все происходящее кажется абсурдным и совершенно нереальным. Гнойный, которого тут не должно быть, но который пришел. Пришел и принес с собой свежесть предновогоднего мороза. Это совершенно не вписывалось в атмосферу насквозь прокуренной комнаты, было лишним, выходящим за все рамки. Они продолжали смеяться — без особого повода, но с непреодолимым желанием. Мир переворачивался с ног на голову, Веселье переполняло обоих, граничило с истерикой. Спроси сейчас кто — они бы не смогли ответить, что веселого. А за окном большими белыми хлопьями падал снег — чистый и невинный, что было редкостью для северной столицы. Какое-то время спустя, смех сошел на нет. Оба мужчины успокоились, и Мирон внимательно посмотрел на некогда противника и уже серьезно спросил:  — Если честно, зачем пришел?  — Мамка твоя концертная беспокоится, что недомолвки нам сейчас нам не на руку, боится, что ты опять сбежишь, кстати, но не суть, — услышал он ответ, которого не ожидал. — Звонила, просила поговорить с тобой и выяснить отношения, расставить все точки, попытаться понять. Хотя странно — я же вроде как обиженный изменой любовник, это ты должен звонить, писать и обивать пороги моей хаты, дабы объясниться и вымолить прощение. Фёдоров, медленно охуевая, смотрел, как Карелин, не затыкаясь, открывает шкаф за шкафом, очевидно, в поисках стакана для себя.  — Не, ну ты конечно молодчик, — словесный поток этого до невозможности странного человека было уже практически не остановить. — Ладно от меня, но от друзей такое прятать — это уметь нужно, — искомое — найдено, алкоголь разлит, Слава сидит за столом и все продолжает говорить. — Ты бы хоть сказал им, что единственное, куда мы можем друг друга ебать — это мозг, переживают ведь, — тут он замечает, что что-то не так. — Чего стоишь, садись, выпьем то, что ты тут заливаешь в одну харю, дабы не было похоже на алкоголизм. И тот садится, залпом опрокидывает в себя алкоголь. Вкус отвратительный, состояние еще хуже, а Карелин не желает затыкаться, несет всякую чушь, которая ускользает мимо сознания, не оставляя после себя ничего. Как-то совсем неожиданно приходит расслабление. Напряжение прошлых дней растворяется в дешевом пойле и, наконец, наступает то состояние, которого Мирон хотел добиться, напиваясь в одиночестве — пустота. Не одиночество стало ключом к освобождению от тягости своих же ошибок, а правильная компания. Границы расширяются, сознание готово отключиться, как в потоке бреда, выходящего из уст Славы, он вырывает вопрос и цепляется за него. Тот вопрос, который сам себе боялся задать. — У вас, что такие сильные чувства, которые вы пронесли через годы? — как-то совсем серьезно спросил Карелин.  — Нет, — ответил Мирон, находясь еще в полубессознательном состоянии. — Мы просто трахались, иногда трепались, текст писали на батл. А я терпел боль, сжимая зубы, злился из-за того, что он не оставлял мне никакой свободы действий, доставлял ему удовольствие, предоставляя свое тело в его полное распоряжение, сам получал. И мне нравилось. Это было честно, — он заговорил, выворачивая свою душу под влиянием алкоголя и момента, рассказывая то, что возможно никому и никогда не стал бы. — Контроля мне порой не хватало, а он уравновешивал. Давал этот самый контроль, — слова давались легко. Он просто говорил, а перед глазами мелькали картинки из прошлого, совсем недавних встреч, тех лет, когда они не поддерживали общение.  — Чувак, вот не знаю, обрадую тебя или огорчу, — Карелин был более трезв и ясно мыслили. — До батла со Степановым ты был пиздец продуктивным. Альбом, хуевый, как я уже тогда сказал, но был, релизы, туры, а потом резко сдал. Можно предположить, что ты устал, наступил авторский кризис, может быть исписался, но вот незадача, что я узнал, из первых уст. Ты еа этой самой кухне почти забатлил меня, пьяный, как свинья, уставший и злой. Так что с тобой происходит, Мирон Янович?  — Хули ты все умничаешь? — с какой-то горькой насмешкой спросил Федоров, которому совершенно не нравилось, к чему идет разговор. Об это он не хотел говорить совершенно.  — Сука, ты че — пидор? — с задором ответил Слава. На несколько секунд повисла тишина, и хохот вновь наполнил комнату. Оба понимали, что это нихуя не смешно, но напряжение сказывалось, и как его еще разрядить, если не смехом. Для Мирона это было лучшим исходом, оставалось только смеяться и надеяться, что тема больше не будет поднята. Отсмеявшись, они окунулись в уютное молчание. В отношениях с Карелиным Мирону нравилось как раз то, что порой не нужно было что-либо говорить. Тот настолько глубоко окунулся в материал при написании диссов, а позже и раундов, что понимал его уже не с полуслова, а с полувзгляда. Он научился задавать правильные вопросы, ответы на которые просто уже не были нужны, хватало взгляда на оппонента. Как-то так Мирон и представлял себе дружбу.  — Ты вообще в курсе, что Женя тебя подозревает во всей этой поеботе? — спросил Мирон, какое-то время спустя. Конечно, она уже знала правду, но нельзя было не спросить.  — А ты в курсе, что она у тебя охуенно умная баба? — вопросом на вопрос ответил Слава, клав на правила приличия, ведь по сути они тут были неуместны. — Мы побазарили и разобрались во всей этой хуете. Было бы проще, если бы ты был честен с друзьями, а не выебывался, строя из себя святого. Муродшеева полюбому где-то в глубине души догадывается, что ты не от великих чувств полез ко мне целоваться после батла. Хотя, целуешься ты неплохо, стоит заметить, что это того стоило. — Ты несешь какую-то хуйню, — отмахивается Мирон. Они это уже обсуждали, сидя за этим же столом. Тогда еще адреналин после батла накрывал, и все казалось другим — простым и легким. Они тогда только что сорвали батл, эпатировать всех присутствующих, скрылись, отключив телефоны. Было до безумия весело. Выслушав вердикт судей, Мирон сделал то, что не мог и сам от себя ожидать — пожал руку и за нее же притянул противника к себе, поцеловал. И уж точно не думал, что тот ответит, а позже и предложит свалить из клуба. Они кинули всех, подкрепив решение Ресторатора выпустить батл таким, как он есть. Не переснимая. Не вырезая этот поцелуй. Но виновники об этом узнали только следующим утром, когда проснулись оба в квартире Фёдорова, желая умереть, только бы избавиться от похмелья. С того и начались их НЕ дружеские отношения. Карелин чувствовал себя везде как дома, а Мирон чувствовал себя дома там, где был этот балабол. Эти странные отношения, совершенно лишенные интима, были тем, чего так не хватало обоим. — Я всегда несу хуйню, — усмехнулся Карелин. — Как еще можно хайпануть? Ты же на это купился. И даже совершил хуйню, чтобы только заткнуть меня.  — Это была самая безобидная хуйня, — отрицать что-то было бесполезно.  — Ты бы повторил, — Слава считал, что все еще трезв, но тормоза полностью отказали. Он поддался вперед, и соблазнительно, как ему казалось, облизнул губы. Мирон был непозволительно близко, но слишком пьян. Одно движение, и он жадно целует Карелина. Его размытый алкоголем мир сужается до этих, как оказалось, желанных губ. Игнорируя внутренний голос, который советовал остановиться, он положил руку сначала на шею, притягивая ближе, а потом и скользнул пальцами в волосы. Карелин не собирался отталкивать, но и не реагировал как-то иначе. Просто ждал, когда все закончится. Он считал, что будет смешно, что его дурачество не будет воспринято всерьез. Наконец Фёдоров отстранился и убрал руки. Между ними повисло неловкое молчание. Не сговариваясь, они потянулись к бутылке, которая так не вовремя оказалась пустой.  — Черт, — Мирон ощущал себя неловко. — Я и действительно творю херню. Наверное, давно пора закончить это все.  — Я поеду, — прозвучало как-то отстраненно. — Ты отдохни, завтра же интервью.  — Оставайся, — Фёдоров уже встал из-за стола и пошатываясь сделал пару шагов в сторону комнаты. — Диван в твоем распоряжении. Подушку и белье найдешь, я не буду приставать. Он ушел, оставив Карелина одного. Тот достал из кармана штанов телефон. Разблокировав, проведя пальцем по дисплею. На экране появилась открытая страница The flow с интервью, вышедшим несколько часов назад, которое он должен был показать Мирону, но так и не смог. Слава посидел еще какое-то время, дождался храпа из комнаты и ушел, закрыв дверь с легким щелчком.