Ученица колдуньи

От своей матери Галадриэль научилась умению держать лицо, быть хладнокровной и скрывать под шелками и нежной речью острые зубы дипломатии. От бабушки — обнажать эти зубы. От кузины — ценить силу воли и независимость. Честолюбие было её личной заслугой, и она его холила и лелеяла. *** Тингол гостеприимно предоставил ей кров в Дориате — сопроводив сей широкий жест равнодушием в серых глазах, невероятно похожих на дедовы. Галадриэль склонила голову над его перстнем и легонько поцеловала кончики пальцев в знак уважения: на это они с Финродом согласились — но преклонять колени пред королём, что не правил ни ею, ни братом, оказалось болезненным щелчком по её гордости. — Да ладно тебе, — обронил Финрод, — эти короли у нас так быстро меняются. — Вот если б я была королём, — заявила Галадриэль, — моё правление точно не было бы мимолётным — и не нуждалось бы ни в каких защитных магических поясах у границ королевства! Она ждала, что Финрод отпустит двусмысленную шутку про пояса, — но нет, он не стал. — Если б ты была королём, — вместо того сказал старший брат, — я бы к тому моменту был уже мёртв. — Конечно! Следи за тем, что ешь, — я изучала искусство ядов! — А я — противоядий! И они ухмыльнулись друг дружке. А когда вернулись к вычищению грязных следов войны из-под ногтей и приготовлениям к прибытию ко двору, Финрод заметил: — Не стоит так уж недооценивать Пояс — он может быть источником могущества короля! Может, тебе стоит поискать себе королеву, которая сплетёт тебе точно такой же? — Или самой научиться плести их. *** С братом она отточила искусство придворных игр и научилась тому, когда стоит применить изящный оборот языка — а когда его и придержать. Когда Финрод слишком долго держал язык за зубами, было ясно, что ей можно отпустить свой. При дворе Тингола и Мелиан она выучилась маскам и тому, как их носить. Усвоила новые уроки и набралась новых примеров. От Тингола она научилась презрению. От Лютиэн, его дочери — чувству юмора и обаянию. А от Мелиан не научилась вообще ничему. *** — Если б только я знала Великие искусства, как ты! — воскликнула Галадриэль, практикуя мастерство шёлковой лести. — Величайшая ценность для тех, кто способен вести за собой и хочет последователей защитить! Мелиан ничего не сказала — лишь дрозд у неё на плече прощебетал какую-то птичью бессмыслицу. — Воистину повезло мне быть при твоём дворе, оказаться рядом со столь великой волшебницей! — продолжила Галадриэль, практикуя мастерство дерзости. — Хотела бы я отважиться расспросить тебя о твоём ремесле! Мелиан ничего не сказала. — Ты обучишь меня? — не выдержала Галадриэль, устав притворяться. — Нет, — ответила Мелиан, а дрозд улучил момент, чтоб нагадить Галадриэль на рукав. *** — Нет!!! — передразнила Галадриэль, с рычанием сражаясь перед зеркалом с локоном, который запутался в цепочке на диадеме. — Нет!!! Самовлюблённая старая ведьма, вцепилась в знания, словно скряга! Боится, что ли, того, как я ими распоряжусь?! Боится со мной состязаться?! Думает, я недостаточно хороша, чтоб заслужить обучение?! Она выругалась себе под нос — от своих менее подкованных в придворных играх братьев подобных слов она знала достаточно — и потянулась за кинжалом, чтобы откромсать и освободить прядь. Необходимость сдаться, пожертвовав локоном, страшно бесила — но сегодня нетерпение явно одерживало верх. Но лишь она поднесла лезвие к золотой пряди — за спиной вдруг раздалась птичья трель. И волосы вдруг зашевелились — сами собой высвободившись из пальцев и дёргано сплясав под мотивчик — и локон выпутался сам по себе. Цепочка, дзинькнув, соскользнула на землю — и Галадриэль развернулась, не выпуская из руки кинжала. Там никого не было — только тень, что подпрыгнула пару раз, как воробей, и замерла. — Ведьма! — вновь прошипела Галадриэль, но на этот раз очень тихо… и оставила на подоконнике блюдечко семян птицам — так, на всякий случай. *** Мать была молчуньей, холодной и отстранённой, дочь — болтуньей, хохотушкой, шутницей, так что Галадриэль в её компании сбрасывала все маски… когда они вместе сидели, вышивая гобелены для склепа. — К чему все эти погребальные наряды? — спросила она, втыкая свою иголку лилии прямо в сердцевину. Вопрос был нахальным и дерзким — но Лютиэн только что рассказала пошлую сказку про рыбака с горстью креветок, так что Галадриэль ощущала себя будто дома. Лютиэн расхохоталась в ответ. — Мой отец одержим смертью! — заявила она тем же тоном, что объясняла Галадриэль путь в уборную, а затем заправила волосы за ухо и склонилась над пяльцами ниже. — Непохоже, чтоб у вас её было много, — откликнулась Галадриэль. — Смерти, я имею в виду. — Она посмотрела в окно, на пустые луга, и подумала о черных льдах, о залитых кровью полях сражений… таких же далёких отсюда, как Аман… — Ну да. Так и есть, — Лютиэн обкусила нитку и потянулась за другой — тоже серой, но потемнее. — Отец страшно горд собой из-за того, что бояться зова Мандоса вынуждены лишь немногие из нас. Ну, конечно, бывают несчастные случаи, которые не предотвратить: упал в реку, грохнулся с лошади, бард перебрал и потом танцевал с лесенкой… но смерть не ходит нашими путями так уж всерьёз. Злая воля народ отца не страшит, война его долины не разоряет, и… — Родичи родичей не убивают, — подхватила Галадриэль, достаточно хорошо знавшая мнение Тингола на этот счёт, чтобы продолжить его любимую присказку. — Именно, — глубокомысленно отозвалась Лютиэн. — Но те немногие, кто удостоится смерти — по злому случаю или несчастной судьбе — удостоятся и поминок самых что ни на есть роскошных, и похорон самых изысканных. — А! — заключила Галадриэль. — Хвастовство! Легко столько тратить, когда нужда возникает так редко! — Права матушка — ты быстро схватываешь! — Лютиэн продела нитку в иглу и повела плечом, отбрасывая косу за спину. — Ну, отец никогда бы не выразился так. Он говорит: мы всегда должны помнить истинную цену и бремя смерти, и воздавать ей должные почести. Никогда нельзя принимать жизнь как должное и всегда стоит уважать смерть — и ещё больше за то, что она столь редка. Отдавая почести каждой смерти, мы никогда не забудем о ценности жизни. — Не то что дикари нолдор! — подхватила Галадриэль, одновременно окончив и мысль, и нить. Тема была слишком уж интересной, чтобы оставить её, переспросив, что же значит то самое «права матушка», но она придержала этот вопрос за пазухой на потом. — Валар да уберегут народ Тингола от столь жестокой судьбы! Лютиэн отвечать ей не стала, сверкнув белозубой улыбкой. И они продолжали шить в тишине, пока у Галадриэль не начало сводить пальцы. — Но если смерть — такая редкость, для кого мы шьём этот саван? — Галадриэль размяла суставы и потерла подушечки пальцев друг о друга, пытаясь избавиться от розовых вмятин от иглы на их кончиках. — Для моих родителей. Галадриэль уставилась на Лютиэн в немом изумлении — и та расхохоталась, трескуче, словно сорока, и колокольчики в её ушах отозвались перезвоном. — У нолдор просто нет поля, где разгуляться их чванству! — заявила она. — Отец всю жизнь заготавливает украшения на могилу — и они могут вечно пылиться, а он будет жить до скончания мира. Спесь — и в то же время страховка. — А что думает об этом твоя матушка? — прошептала Галадриэль, ощутив, как при упоминании Мелиан кровь приливает к щекам, и задумавшись, не от того ли, что она до сих пор на ту страшно злится. И наклонилась над вышивкой, чтобы волосы скрыли лицо. — Матушка думает, нечего бояться смерти. А жизнью нечего хвастаться. — Обе не в её власти, да? И, если уж на то пошло, и не в твоей? — новая дерзость, и Галадриэль даже порадовалась, что лицо её занавешено волосами. — И брат твой задавал так же много вопросов о майар и смертности, пока был с нами, — ответила Лютиэн. — Смотрю, любопытство — фамильная черта вашей семьи! Ответом на вопрос это, конечно, не было, и Галадриэль хотела было уже на то указать… но её накрыл всплеск тоски по старшему брату, да и щёки пока багровели румянцем. — Есть множество способов жить и ещё больше способов умереть. Иногда я думаю, что неплохо бы эльдар помнить об этом, — Лютиэн отложила пяльцы, и Галадриэль увидела, что на её вышивке изображён дрозд, оседлавший шлейф тьмы, что стелился за укутанной в вуаль женщиной. И она злорадно решила, что если на безупречном шлейфе вышить ещё пару белых пятен помёта, картина вышла бы намного точней. — Так твой отец бахвалится бессмертием в своём царстве, — она приложила вышитые ею лилии позади дрозда Лютиэн. — Но безопасность народа на деле обеспечивает королева. По сути, власть в Дориате, как и охрана границ — за твоей матерью. А что насчёт того, чем гордится она? — А кто сказал, что не именно ею-то и гордится отец? Матушка, в любом случае, не очень-то озабочена признанием своих заслуг. — Как и жизнью и смертью, — Галадриэль опять напряглась. — А ты не знаешь, как именно она всё это делает?.. — Наверно, отточенной за тысячи лет отрешенностью? — Пояс! Ну как же она его соткала! Как устроено её волшебство? — Спроси у неё сама! — фыркнула Лютиэн и зевнула. — Прогуляться не хочешь? *** Галадриэль шагнула в покои Мелиан — дверей в арках не было. Перед собой она несла расшитый лилиями смерти серый шёлк; ярды и ярды ткани текли из её рук, словно потоки воды. — Моя мать научила меня ткачеству, — сказала она, держа подбородок высоко, как принцесса, кем, собственно, и являлась. — Бабушка научила меня вышивать. Отец научил меня прозревать будущее. Твоя дочь научила меня неразрывности жизни и смерти — и лучшим синдарским ругательствам в придачу. И вот я стою пред тобой и прошу и тебя: возьми меня в обучение! Я умна, я мудра, я уже обладаю и силой, и властью! Обучи меня! Обучи меня, как соткать могущество и защиту! Придёт день — а с ним и нужда в этой силе, так сказали мне сны. Знаю, ты так щедра, нет в тебе скупости — как иначе ты позволила бы нолдиэ, которой верить нельзя, жить в своём доме! Так зачем скупиться на мастерство? Научи меня, королева! — она преклонила голову, но не колени. — Пожалуйста… Мелиан наблюдала; на плечах у неё сидели два огромных ворона. Именно эти птицы были вырезаны на надгробном камне, который показала ей Лютиэн, — надгробии, что в один прекрасный день — а может, и никогда — встанет над могилами короля и королевы Дориата. Галадриэль сначала решила, что они ненастоящие — но вот оба защёлкали клювами. Когда Мелиан заговорила, её низкий голос был таким же мягким и равнодушным, как и всегда: — Нет. *** Смерть не ходила путями Дориата — Галадриэль была в этом уверена — но ещё с детства у неё была боязнь сна. Во Льдах боязнь только ухудшилась, и ночами, морозными и бессонными, Галадриэль бесконечно считала удары своего сердца в уверенности: оно остановится тут же, лишь она прекратит счёт. «Смерть приходит во сне», — раздавался в её голове жестокий безжалостный шёпот, перед силой внушения которого она была подобна ребёнку. Смерть приходит к эльфам, лишь они в темноте закрывают глаза — она точно помнила из дедушкиных историй о первоначальных временах и Тёмном Всаднике. И Смерть, и Сон были концом — а Галадриэль не могла заставить себя сдаться им. Ей не может настать конец! Покои, отведённые ей в Дориате, были очень красивы; стойки кровати были выточены наподобие ветвистых деревьев, и сверху на них покоился плотный полог. И вот она лежала под ним, вытянувшись в струнку так, что ноги свисали с края постели, и отмеряла размеры своей тюрьмы, ощупывая кровать кончиками пальцев, и ей казалось, будто над ней захлопнулась крышка саркофага. Сон и смерть, концы-близнецы. Нет, она ни сдастся ни одному близнецу, ни другому — что бы там король со своей дочкой ни твердили о жизни и смерти. Она встала с кровати и теперь неприкаянно блуждала по замку, чтобы от них убежать. Но в лишённой смерти ночи было и утешение. Бессонная, во тьме Дориата, она устремила полёт разума к тому, кто мучился бессонницей, как и она. Пояс Мелиан останавливал силы Моргота, но мысль сдержать он не мог — и долгими ночами Галадриэль тянулась к старшему брату и вела с ним беседы так, как много веков назад их обучил отец. — Привет, сестрёнка, — уловила она ответ из темноты, прикрыла глаза и подставила лицо лучам Тилиона. — Привет, несносный мой братец, — в тоне её звучала нежность, она позволила себе показать, как скучает. — Как строительство королевства? — Тс-с, не говори о таком, не напоминай, как много еще предстоит! — в ответном касании разума Финрода чувствовалась усталость, но, похоже, не от тягостной ноши, а от любимого дела. А еще, казалось, он так сдержан потому, что ему было велено свыше — говорящим с богами иногда куда труднее делиться с младшими сёстрами, так что она даже немного завидовала великим Беседам брата. Вот, Финрод уже действует по слову Валар, а она всё ещё не может даже получить хоть какой-либо аудиенции у ведьмы, что тут под рукой. — Всё ещё жаждешь уроков великой Мелиан? — Да, — она позволила проявиться в словах и разочарованию, и воспоминаниям о повторном отказе и противоречивых заявлениях Лютиэн. Финрод принял послание и притих; она словно воочию ощущала под его голыми руками холодный камень: наверно, он облокотился о стену. — Боги любят троицу, — наконец прервал он паузу. — Ты не пробовала? — Что, проклясть её трижды? — Да нет, — в её разуме эхом отразился его смешок. — Я о том, чтоб попросить её в третий раз. Она ответила эхом недоверия и раздражения. — Думаешь, всё это — скрупулёзное следование какому-то непонятному ритуальному счёту? Кажется, он пожал плечами. — Ну попробовать-то не вредно, а? *** Что бы там ни советовал брат, она прождала ещё месяц, прежде чем гордость позволила ей попросить Мелиан снова. — Ваше величество, — сказала она. — Я прошу вас в последний раз — и больше вы от меня не услышите ни слова. Прошу: обучите меня! Возьмите меня в ученицы! Научите премудростям работы с тканями, защитами и умами! Я впитаю каждую капельку, каждую прыгающую тень, каждую птичку! Всё, что угодно! Но я так хочу вашу науку! Возьмёте ли вы меня, королева? И впервые Галадриэль разглядела в фиалковом взоре Мелиан что-то похожее на искру веселья, прежде чем он вновь стал глубоким и непроницаемым. — Не королева, — произнесла Мелиан. — Не величество и не светлейшество. — Мелиан?.. — ну, Галадриэль, на самом деле, не думала, что это подходящее обращение, да и лукавые чёрточки в уголках глаз Мелиан сразу же ей это подтвердили. — О нет, не думаю. — Тогда как же мне тебя звать? — Называй меня Госпожа, — изрекла Мелиан, и Галадриэль содрогнулась всем телом, пальцами босых ног вжимаясь в холодный камень. — Принеси кувшин и чашу, ученица, и мы обсудим твой первый урок. — Да, Госпожа, — тихо ответила Галадриэль, собранная и ликующая. Так что Финрод был прав, но Галадриэль говорить ему об этом не стала. *** В первую ночь Галадриэль вытерпела ровно двадцать минут. — Научи меня трюку с волосами! — заявила она сразу, как поставила чашу на стол — и прикусила язык, осознав, что забыла всю свою утончённость, сдержанность и рафинированность. И потому тут же добавила: — Пожалуйста, Госпожа. Ведь той ночью — это была ты? Ты распутала мои волосы, освободила локон от цепочки — а ведь тебя даже не было в комнате? Или была?.. — Галадриэль припомнила тень, подпрыгнувшую, словно птичка… а ещё слова учёных о том, что майар могут менять форму. — Слишком много вопросов! — ответила Мелиан, и Галадриэль отвела в сторону взгляд, стиснув губы. Вот с наказанием за такое поведение она была уже неплохо знакома. Но Мелиан не велела ей придержать язык, не вещала о том, что добро учить того, кто слушает, или что без терпенья нет ученья. — Люблю острый ум, — сказала она, — и ценю любознательных учеников. Но за один раз я могу дать только один ответ. — Она расхаживала перед огромным очагом в своих покоях, и пока она говорила эти слова, её длинные чёрные косы сами собой расплелись. — Первое: я не называю магию трюками, даже самую скромную и простую. Магия горда и капризна, и магию уж точно не стоит недооценивать. Назови работу магии трюком — и в следующий раз, когда будешь выуживать из чьего-то уха монету, вместе с ней вытянешь и мозги. Никогда не преуменьшай её власти и силы! Никогда не притворяйся каким-то дешёвым фокусником! Никогда не забывай, что владеешь могуществом, дары которого должно уважать и ценить. Галадриэль кивнула и сделала глубокий вдох, словно втягивая каждое слово себе в лёгкие. Запоминай всё! Это было похоже на то, как Лютиэн рассуждала о жизни и смерти. Бери всё, как самую великую драгоценность — и тогда никогда не обесценишь эту власть. — Однако, — добавила Мелиан, и в её глубоком и ясном голосе послышалась будто насмешка, — той ночью, пожалуй, с твоими волосами я показала всё-таки фокус. — Она потянулась, чтобы коснуться рукой длинных кудрей, ниспадавших с плеч Галадриэль. — Увидев, как ты режешь такое сокровище лишь от досады, я бы тебя возненавидела. Любопытство Галадриэль пересилило привычное раздражение от того, что кто-то трогает её волосы. — Но как ты узнала? Ты следила за мной? Преследовала? Ты… — Птицей я не была, — прервала её Мелиан. Она отпустила волосы Галадриэль и опять принялась расхаживать. — Я управляла разумом птицы, как и всегда, когда отправляю свою волю странствовать, пока моё тело занято чем-то другим. Но птицы устают, так что я оседлала её тень — и обнаружила, что меня тянет туда, где кто-то обо мне очень напряжённо думает. — Она пожала плечами. — Тени подвержены капризам и прихотям. Галадриэль обнаружила, что уставилась на тень самой Мелиан: высокую, величественную, с размытыми контурами. Казалось, та тяжелее, чем обычные тени, а ещё, похоже, она слегка отставала от шагов королевы, будто мешкая, и дёргала собственный шлейф, когда шлейф Мелиан лежал неподвижно. — Капризы! — Мелиан зачерпнула из чаши немного воды, брызнув на тень за собой, и та, вздрогнув, тут же стала обычной тенью. — Так, вернёмся к «трюку» с волосами. Он в исполнении прост, но является одной из основ моей власти. Ты же придворная дама, принцесса — так? Галадриэль кивнула; она ненавидела, когда её называли принцессой, но в устах Мелиан отчего-то такое обращение не принижало и не делало слабой глупышкой. — Как придворную даму, тебя учили ткать и вышивать. Ты знаешь, что такое уток и основа, умеешь пользоваться иглой, можешь обработать нить. — Мелиан развела руки. — Давай, бери свои инструменты! Галадриэль окинула взглядом огромные каменные покои. — Я… ткацкие? Но я ничего не принесла. Где мне их взять? Мелиан повела по воздуху пальцами, будто переплетала нити на ткацком станке. И в её руках собрались потоки тьмы, толстые, словно пряжа. Камень под ногами у Галадриэль потеплел. — Твои инструменты? Девочка, да всё тут, вокруг! *** От матери и бабушки Галадриэль научилась плести нити и ткани, правду и лесть. От Мелиан она научилась плести явь. Время. И сны. — Сны — фокус хитроумный, — как-то сказала Мелиан Галадриэль, пока та задыхалась и билась в судорогах на каменном полу у её ног. — Хитроумнее, чем плетение яви — они ведь уже яви противостоят. И коварнее времени, потому что его они тоже не слушаются — можно прожить во сне сто лет, а проснуться через пару минут, как и засыпал: с сухостью во рту и смутным привкусом лосося с овощами на языке. И сны ранят сильнее яви и времени: в них куда больше жестокости и справедливости меньше. Они… — Мелиан прервалась: ногти Галадриэль затрещали, обгорая в жаре от очага. — Ты позволяешь им управлять собой, девочка! Сопротивляйся же! — Я сопротивляюсь! — всхлипнула Галадриэль в отчаянии. Ей казалось, что она только и делает, что сопротивляется: борется, подчиняя своей воле вещи, борется, отказываясь им подчиняться — да ничего другого она с самого Амана не делала… или всю жизнь… — Значит, сражайся иначе! — Мелиан отвернулась. Когда Мелиан на неё не смотрела, Галадриэль бросала попытки выглядеть сильной, могущественной и мудрой. И уже была не колдуньей или принцессой высокого рода, а просто женщиной — потной, напуганной, скрюченной на полу в позе ребёнка, играющего в лошадку. Она уронила голову и сдалась на милость сна, который завладел ею, пока её не сотрясла судорога и не выжала досуха — а затем, когда в ней уже ничего не осталось, что можно было сожрать или выпить, и сон распростёрся над ней, насытившийся и вялый, она схватила его за горло и проглотила. — О, что-то новенькое, — заметила Мелиан; Галадриэль рыгнула. — Но ты пока даёшь ему владеть собой. — Но ведь последнее слово осталось за мной, разве нет? — Галадриэль поднялась на ноги, утирая рот. Её белое платье промокло до нитки и неприлично просвечивало насквозь. Но её это не волновало: уж конечно, Мелиан была в курсе, что в природе существуют соски. Она вытянула перед собой липкую и влажную ладонь и сосредоточилась. Сон принялся расти, разбухая и расцветая, прямо из линии сердца на её ладони, и вот когда он достиг длины в палец, она дёрнула большим пальцем, и сон сдулся и опал на ладонь, снова впитываясь в линии на ней. — Моё! — с удовлетворением подытожила Галадриэль, пряча сон в карман. Назавтра она накинула этот сон на Даэрона — чтоб тот наконец перестал нудеть о соловьях, ну и потому что знала, что это рассмешит Лютиэн. «Капризы!» — прозвучал в её ушах голос Мелиан, но когда Галадриэль взглянула на неё через стол, та прятала улыбку за бокалом вина. *** Оказалось, что со снами за пазухой и в поту от сражений на каменном полу покоев Мелиан, Галадриэль стала ночами проваливаться в сон — уже не раз и не два. «Ты можешь умереть! — пронзительно вопило её сердцебиение. — Тебя что-то может забрать!» «Не заберёт — если я возьму его первой!» — подумала Галадриэль. Она перевернулась и снова уснула, с пульсирующей ладонью. *** Мелиан научила Галадриэль мастерству плетения из снов и теней. Мелиан научила Галадриэль вязать узлы времени и делать углубления в яви. Мелиан научила Галадриэль ковать броню из мысли и ткать покрывала из ничего. И Мелиан полностью провалилась в попытках обучить Галадриэль самоконтролю — что ввергало в ярость обеих. — Лучше старайся! — синхронно рычали они друг на друга в ночь, когда Галадриэль разбила все окна в восточном крыле дворца и затопила декоративный цветник. — Я не просила о такой ученице! — рявкнула Мелиан, распрямляясь и вздымаясь всё выше и выше, и на плечах её выросли вороны. — Я вообще не просила об ученице! — Ученица просила тебя! — Галадриэль плюнула на обломки купальни для птиц. — Трижды просила научить чарам, ты, старая ведьма! Глаза Мелиан вспыхнули, и Галадриэль ощутила некоторое удовлетворение и даже злорадство — никогда раньше она не видела Мелиан в таких сильных чувствах; та и ярость сплела не менее впечатляюще, чем всё остальное. — Это не трюки! — Мелиан выбросила вперед руку, и плащ спал с неё, открывая обнажённые плечи; вороны опали ворохом чёрных перьев, закрутившимся вокруг неё водоворотом, чем Галадриэль завистливо залюбовалась — было эффектно. — Ты трижды просила меня взять тебя в обучение, — заявила Мелиан, надвигаясь на неё, ноги чавкали по влажному мху разрушенного палисадника. — В троице есть власть, но и в единице власти не меньше! — Что? — Галадриэль с ног до головы покрылась мурашками, кончики пальцев её босых ног поджались в мокрой траве. — Первое, о чём ты меня попросила, — тихо пояснила Мелиан. — Трюк с волосами. Ты спросила, зачем я следила за тобой той ночью. А я сказала тебе… я спела трель, чтобы защитить что-то, чем я необъяснимым образом дорожу, — она ткнула в темноту длинным пальцем — казалось, он вытянулся и стал ещё длинней — и поймала на него влажный локон Галадриэль. — В единице есть власть! — повторила Мелиан и улыбнулась. Галадриэль открыла было рот, чтобы потребовать от Мелиан перестать говорить загадками, но умолкла и задрожала. По ней что-то ползло! Прямо по коже! Она попыталась сбросить с себя эти зудящие, словно паучьи лапки, мурашки, но не смогла пошевелить рукой и слабо пискнула, дёрнув запястьями, — те оказались скованными чем-то тёплым, схожим с верёвкой — а затем громко вскрикнула от боли в корнях волос. Сразу стало понятно, что руки связаны за спиной её же собственными золотыми прядями. Она рухнула на колени, пытаясь ослабить боль, и локоны тут же заструились к лодыжкам, связав их с запястьями. Выгнувшись и подставив беззащитное горло ночному небу, Галадриэль таращилась вверх, тщетно пытаясь подавить ярость и панику. — Это просто нелепо! — выдавила она — и тут же длинная золотая прядь скрутилась в кляп, заткнувший ей рот. — Самоконтроль, — мягко проговорила Мелиан, шагнув ближе, и проследила пальцем линию горла Галадриэль, а затем проверила узлы на запястьях и щиколотках. — Предлагаю научиться ему — если, конечно, ты хочешь освободиться. — Не смей… это так… да это глупо! — Галадриэль попыталась выплюнуть волосы и пошевелиться. — Ты же знаешь, что я способна на более мощную магию, знаешь, это просто дешёвые трю… — Единицы, — повторила Мелиан. — То, о чём ты просила в первый раз и пока ещё не освоила! Тебе нравится магия глубокая и мощная, с которой ты можешь бороться и победить, магия горькая, которую ты можешь не выплюнуть и поглотить, власть, которую ты можешь стиснуть в пульсирующей ладони. Но что насчёт магии, такой же прекрасной, как волосок? Магии, такой же нежной, как ласка? — она погладила Галадриэль по щеке, и та попыталась не подавиться вздохом. — Ты думаешь, нечто хрупкое не может служить защитой — и вот тут ты ошибаешься. Нежные вещи переплетаются в мощь, которая может сдержать силу и не впустить зло. Я ошибалась, пытаясь обучить тебя контролю, — задумчиво продолжила Мелиан. — Начать стоило с подчинения. Подчинение! Галадриэль чуть не завизжала. Она проливала кровь, призвала на себя Рок и смотрела во Вздыбленных льдах смерти в лицо не для того, чтобы подчиняться! Она оставила вечно зелёные бессмертные земли, родителей, безопасность, уют не для того, чтобы подчиняться! Она отказалась от любимых братьев, кузенов, друзей ради притязаний на то, о чём даже фантазировать было завидно, о нет, она не может, не будет… — Подчинение — близнец контроля, — сказала Мелиан. — Овладеешь одним — узнаешь другое. «Никогда!!!» — ревело самолюбие Галадриэль. «Никогда!!!» — вопила её нолдорская кровь, её окровавленный меч, её ваниарское интриганство и её тэлерийская скорбь. «А если, подчинившись, ты утратишь себя? — простонал её страх. — Если остановится твоё сердце?..» Но… — Да, Госпожа, — сказала Галадриэль, которая потом станет ведьмой. И… — Я сдаюсь, Госпожа, — сказала Галадриэль, которая хотела овладеть властью, даже если платой за это была сама власть. И… — Я поняла, Госпожа, — сказала Галадриэль, преклоняя колени перед собственной гордостью. Галадриэль, которая станет потом королевой. Галадриэль, которая потом станет ведьмой. Галадриэль, которая научится тому, что есть вещи, куда более страшные, чем потеря её вечной жизни. И она расслабилась в своих путах — и путы опали, и она закрыла глаза, и руки её стали мягкими. — Хорошая девочка, — прошептала Мелиан. — Моя девочка… Мелиан опустилась рядом с ней на колени, коснувшись тёплыми ладонями её бёдер. Галадриэль уронила дрожащие руки, и вот их ладони встретились, такие сильные, полные жизни и набранных снов. — Госпожа… — Галадриэль… И Мелиан поцеловала её во влажную щёку, а затем и в другую, и поцелуи были такими сладкими, нежными — не поцелуями королевы или колдуньи, но такими, как одна женщина дарит другой. В обе щеки — и ещё один в губы. Ведь боги, как известно, троицу любят.