shine forever.

Je ne sais plus où aller. Tu es partout...*

POV Минхек.

      Верите ли вы в жизнь после смерти? Вам не кажется, что это — пустые бредни, придуманные для тех, кому больно терять близких? Им это говорят, чтобы унять боль и было легче принять потерю, возможно, самого близкого и любимого. Любимого. Я же был любимым. Она меня любила... или нет? Наверно, будет несправедливо, если я скажу, что не принадлежал ей. Я ей принадлежал и был отдан без всяких выпадающих белых или черных осадков. Гладя ее спину руками, позволяя уснуть, я любовался и знал, что мы не встретим старость вместе. Я знал, что не увижу «нашего» сына или дочь — кто у нас скоро родится? Я чувствовал, что не возьмусь за любимые руки, не разгляжу выгоревшие прядки на ее волосах; я стану пылинкой на ее голых ключица, я буду чернилой на белой салфетке, я стану алкоголем в ее стакане, я стану солнцем, которое греет, и сигаретным дымом, который успокаивает, заставляет кашлять и привыкать. Привыкая так, как она привыкла ко мне, любить и зависеть так, как зависела она от меня. Я буду уходящим поездом, из-за которого она плачет. Плачет и сейчас, стоя у микрофона в этой церкви. Я улыбаюсь... или мне это кажется? Я рад умереть, но мне хотелось бы забрать ее с собой или тогда просто остаться здесь. Я хочу поцеловать ее в носик, обнять за плечи, сорвать это черное платье и увидеть красное кружевное бельё, которое она купила специально для меня. Я, наверно, был действительно чем-то важным. Была ли важна она мне? Ее отсутствие в моей жизни можно сравнить с токсикозом. Токсикозом, который обнимает мою малышку за колени и заставляет страдать и реветь — ей тяжело без меня. Без меня она встречает утро и ночь, готовит ужин и не доедает, слушает «тики-так» часов, которые растягивают время, калечащее ее. Она скучает и снова плачет, не слыша, что в дверь стучатся или что звонит телефон. Я ненавижу себя за то, что оказался слаб, настолько слаб, что бросил ее одну. Чувство, будто она любит несуществующего, будто она обманута каким-то подонком, но иронично: этот подонок — я. Она не засыпает, и ей важен тот день, в котором не стало меня, бессовестного Ли Минхека, беспощадно охамутавшего молодую девушку. Я же хотел поиграть, но беззаботно влюбился. Я влюбился! До сих пор помню ее глаза, глаза...такие родные и глубокие; помню ее духи, сладкие, иногда приторные, любимую джинсовую куртку, неприязнь к кофе и смех с яркой улыбкой, которая освещает и облагораживает, что ли. Я так скучаю по ней, что хочется прыгнуть с шестого этажа, но я ведь и так мертв, разве так можно?       Я нахожу плюс в своем уходе. Я не причиню ей боль, не забуду случайно позвонить, не забуду про день рождения или про день нашего первого свидания, но, знаете, наверно, я готов продать душу дьяволу, которого описывают все страшным и беспощадным, но разве мы, люди, чем-то лучше дьявола? Неужели мы не забираем душу или сердца людей, не отдавая ничего взамен? Взамен. Он платит нам, наш любимый всеми дьявол, исполняющий наши глупые желания, но скупо.       Родная, помнишь, как я звонил тебе в пьяном угаре? Я часто был пьяным, пускал наши отношения по касательной, опровергал все свои слова о любви, говорил, что больше не буду искать тебя в прохожих, что не подарю цветов, но я же их и так не дарил, верно? Я дарил тебе совсем другое. Я покупал тебе яблоки и мандарины — ты так радовалась и смеялась надо мной. Чертов влюбленный пацан, который называл наши отношения терминами из алгебры, сравнивал с вкусным горячим несквиком, путал слова, подсаживался на тебя, как на героин, нажимал на кнопку вызова и болезненно слышал молчание.       Она плакала из-за меня. Я чертов дебил и идиот, я ненавижу себя и свои мысленные проклятья в сторону наших поцелуев и разгоряченных тел. Я разбивал кулаки, разбивал морду тому, кто говорил, что моя девочка — обычная очередная шлюха и мне не стоит о ней волноваться. Она и шлюха — даже сейчас чешутся кулаки, но я связан. Связан своей смертью и неумением ориентироваться в пространстве, сидя за рулем. Я обещаю, если бы я выжил, я бы больше не сел за руль: я бы ездил на общественном транспорте, платил за проезд и обнимал свою девушку у всех на виду, показывая, что она только моя. Теперь, наверно, не моя? Паршивое осознание приходит мне в голову, когда перед глазами только темнота и никакого белого света. Ваши слова о счастливом рае или ужасном аду не имеют смысла — зачем вы всё это придумали? Я так надеялся увидеть его, ну Бога, что ли, которому вы поклоняетесь, да и я поклонялся. Наверно, я настолько сгнил и был такой же грязью на чьей-то подошве дорогих ботинок, что Он не хочет видеть мои глаза и читать в них молитву, которую я должен прочитать после смерти. Даже тут заставляют что-то делать, не дают нормально умереть и подумать о ней.       «Я люблю тебя,» — голос отдается вдалеке, и мне слышны грохоты и шумы. Я встаю на ноги и бегу в темноту — кажется, она бесконечная. Беспомощно падая на колени, я рыдаю и не могу вытереть слезы, которые щиплют на немного заживших царапинах. Страдая еще сильнее, я снова встаю на уставшие ноги и бегу — не знаю куда, не знаю зачем, не знаю к кому и для чего вообще, но этот голос... я определенно знаю его. Я все бегу и падаю в воду. Пустота и страх, что утону — мои руки больше не связаны, а во рту до ужаса солено. Брыкаясь, отталкиваясь от толщи воды, я беззащитно тону, закрывая глаза и обнаруживая, что не задыхаюсь — я могу покойно оставаться здесь и смотреть на появляющийся свет наверху. «Спасите,» — единственное слово, которое выходит из моих уст, пропадая где-то на дне и падая, как камень, поднимающий сырой песок. Спасите от смерти или от воды, обволакивающей меня и накрывающей все мои мысли? Воздух растворяется в море, превращаясь с ним в единое целое, как я и она, когда мои немного бледные губы касались ее, алых и таких вкусных, несмотря на то, что на них всегда был персиковый или вишневый блеск. Теперь я не могу коснуться даже себя, в моих глазах растворяется жизнь. Я вижу улыбку мамы, слышу строгий голос отца и вспоминаю разбитую коленку, которая щипала и болела целую неделю, но я держался, воображая себя мужчиной. «Мужчина» - звучит так громко и возвышенно. Навряд ли я достоин этого слова. Я обычный «пацан», подросток, который поспешил жить. Теперь я охвачен вечной дремотой, я стараюсь собрать по кусочкам все свои воспоминания, сложить обратно в единую картину, тот самый паззл из обрывков, обломков и разбитого стекла, по которому я шел, беря книгу с молитвами, читая их, чтобы... жить? В моих руках Евангелие, и поддаюсь эмоциям, падая на колени. С моих волос капает вода, заставляя буквы в книге расплыться и стать непонятными — я и не буду читать, я лучше умру здесь, чем буду читать дальше эту книгу для падших. Я же не пал и даже не ангел. У меня не было белых больших крыльев, я не парил в облаках, не делал хороших вещей — я жил как большинство людей. Скрипя зубами, я поднимаюсь с колен и бросаю книгу на битое стекло, убирая мокрую челку с лица. На мне строгий черный костюм, белая рубашка, даже в кармане вставлен белый цветок, а впереди меня свет, в котором стоит силуэт — он, определенно, женский. Я бегу, переступая черту между черным и белым пространством, чувствуя, что проваливаюсь и падаю, теряя очки, которые были на моем лице. Откуда?.. Все меняется, я ничего не понимаю, но это она! Она стоит там, вдалеке и держит малыша на руках, улыбаясь ему и говоря что-то про меня. Он такой большой, наш малыш, он улыбается, а его глаза голубые. Соскальзывая, я падаю вниз, закрывая глаза, жмуря их от ветра и немного задыхаясь от потока холодного воздуха. Оказываясь на мягком диване перед телевизором, я хватаюсь за голову и кричу «отпусти меня!».       Я понимаю, что тяжело принять потеряю, но зачем мучить меня, мою душу и разум, который как у живого обычного человека. Я не могу смириться с этой «жизнью», в которой меня кидает туда-сюда из-за ее слез и слов, которыми она молит бога вернуть меня к ней.       «Я хочу вернуться,» — кладя руку на ее голову, говорю я. Она спит неспокойно, а животик уже такой большой — кажется, она совсем скоро родит. Малыш брыкается и заставляет мою малышку страдать: она хмурит лоб, держится за низ живота, а на лбу выступает пот. Я наконец-то могу обнять её, хоть и невесомо. Знаете, почему я обнимаю ее? Почему я дарю ей свое тепло, да и почему я вообще пришел к ней? Сегодня тот день, который перевернет ее жизнь: сегодня родится наш малыш. Он здоровый и похож на меня. Она будет плакать, я знаю, но счастье переполнит ее — это уж точно. Я жалею, что меня нет рядом, что мои вещи в кладовке, что в ее наушниках играет наша любимая песня и что ей снюсь я. Она чувствует, как я к ней прикасаюсь, как целую в щеку и вытираю слезу, но «не плачь, прошу. Я рядом, я всегда с тобой,» — шепчу ей на ухо, а она вздрагивает и покрывается мурашками так, что малыш замирает. Он замер еще неделю назад — малыши замирают перед родами — но сейчас он слушает меня. Я шепчу что-то сладко-терпкое, говорю, что люблю и скучаю, но она должна меня отпустить. Она должна дать мне свободу и обрести счастье без меня: я же не вернусь. Хоть горечь стоит в горле, я говорю это и принимаю, «узнаю, принимаю!». Наверно, сейчас я выгляжу как-то жалко. На мне пижама — говорю же, все путается в рассудке, а образы размазываются, одежды меняются. Наверно, тут не важны детали, мне нужна суть. Суть в том, что я обрету спокойствие, моя душа не будет мучиться, а моя любовь, мое солнце и метель, которая обнимала своим холодом и одновременно обжигала им, родить нашего сына.       — Не плачь, — говорю ей я и толкаю в плечо. Она открывает глаза и смотрит на меня.       — Ты поседел? — она смотрит на меня так, словно ничего не происходило. Я не могу не улыбаться, а она проводит рукой по моему лицу и приподнимается на локтях, целуя меня в губы. Кажется, весь мир пошатнулся, словно снаряд упал где-то рядом и взорвал целый город, превращая его в фейерверк и кровавое месево.       — Я страдал, — я разглядываю ее опухшие губы и сонные глазки, которые без слова говорят, что любят. — Я просто устал, малыш, я ужасно устал, — не сдерживая своих слез и тревог, говорю я, выплескивая и показывая все это ей.       — Это из-за меня? — боль, окутывающая меня, накрывает ее.       — Нет, — не хочу, чтобы страдал она, — это из-за неудобной пижамы, — я показывая на свою одежду, босые пыльные ноги и сам удивляюсь, что на них нет ни шрамов, ни стекла, ни крови. — Я иногда мечтаю, чтобы ты там жила со мной.       — Так забери меня, — пристраиваясь на моей груди, говорит она.       — Так нельзя. У тебя же сегодня день Рождения, — я целую ее в носик, — с днем Рождения, мой лучик света, я люблю тебя, — она сглатывает.       — Но он не сегодня, Минхек.       — Сегодня.       Она вскакивает, вытирая слезы и чувствуя тяжесть, которая разрывает низ живота. Схватки начали набирать силу, а воды уже отошли, и она кричит, зовя кого-нибудь к себе. Мой отец вызвал скорую, отправил её в роддом и смиренно ждал в коридоре результатов о том, что наконец-то родился его внук, мой сын, наш сын.       Я спокойно вдохнул: я наконец-то понял, что свободен, когда она улыбнулась, когда она кивнула в знак согласия того, что теперь у нее есть смысл жить. Смысл, который она обрела со мной и который дает ей наш сын. Я наступаю на белый пол, с которого когда-то я упал на мягкий диван. Сердце отдает звук, а я начинаю задыхаться — словно жизнь забилась во мне вместе с этим толчком в груди. Вдох-выдох, я встаю и иду дальше. Стекла нет под моими ногами, а значит, я освобождаюсь от этих мук, значит, она меня отпустила. Перья и пух появляются под моими ногами, а я улыбаюсь и иду дальше. Свет впереди, а позади пустота, такая чистая и белая, в которой я, кажется, был счастлив.       В моей памяти остается лишь суть, я знаю, что я должен был беречь себя, семью и не простужаться, не позволяя ей надевать босоножки по вечерам — она могла простудиться. Я должен был подавать ей пеленки или памперсы, напоминать про родительское собрание и помогать готовить ужин, а иногда выгадывать время для сближения, позволяя утонуть в грезах и своих сильных чувствах — наш сын уходит на тренировки. Я останавливаюсь, слыша «папа!». Оборачиваюсь, но там пусто — я иду целую вечность к своему успокоению — наш сын уже такой взрослый, что приходит ко мне один и кладет лилии. Сердце пропускает еще один удар в такт с её и его. Я улыбаюсь и делаю шаг в неизвестность, говоря, что люблю.

POV Минхек конец.

      Я до сих пор пытаюсь стереть его в себе. Но не могу и не смогу, я же знаю. Я все вспоминаю, как день был полный с ним, но теперь мне пусто и холодно. Я не могу поговорить о нем, ведь больно. Заберите эти моменты, которые то дело кто-то подкидывает мне под дверь. Мне тяжело и больно, мне страшно, и в чае постоянно подмешана горечь, которая лишь делает больно, но не травит меня. Я лишь вспоминаю то, как мы похожи — синонимы — как он смеялся, считая, сколько съел моих тональных кремов и помад, сколько раз обнимал меня, прикрывая простыней, сколько раз прятал меня под своим плащом, сколько раз я плакала из-за него, а он разбивал кулаки, сколько мы говорили о наболевшем и сколько раз я целовала его запястья... он так трепетно называл меня «моя».       И в тот день, в день родов, он же был так близко, словно обнимал меня наяву. Он просил отпустить. «Если любишь, отпусти,» — успокаиваясь страхами совести, умываясь слезами и принимая счастье, я отпустила. Я люблю, поэтому отпускаю.