shine forever.

Вечно верить злым словам, что тебя нет. Просто так тебя себе вчера забрать. Я тебя собой в день холода укрою, Пусть сегодня и вчера мы не вдвоем.

      У меня закладывает уши от нахлынувших эмоций, а ноги путаются, и я спотыкаюсь, еле удерживаясь на ногах. Вдох, выдох, и я иду более размеренно по тихому больничному коридору. Мне страшно поворачивать ручку и толкать дверь вперед: а вдруг там то, чего я боюсь больше всего на свете?       Я открываю дверь: врач стоит напротив Минхека и светит фонариком в его глаза, которые обращают свой взор на меня. «Он жив, ликуй!» — думаю я и залетаю в палату, сбивая его мать с ног.       — Минхек, — он улыбается мне, а я начинаю плакать и закрываю рот рукой, отходя подальше, чтобы доктор смог освободить парня от этих больничных «оков». Рука его мамы оказывается на моем плече, а я упираюсь лбом в ее грудь, дико рыдая. «Мы будем счастливы теперь,» — пролетает в моей голове, а Минхек молча смотрит в потолок.       — Я... — в горле парня пересохло, и он пытается его прочистить, все не поднимаясь с кровати. — Я как будто побывал в аду, — он опустошен.       Я беру его за руку, сдерживая глупые и такие надоедливые слезы.       — Я рядом, Минхек.       — Если ты когда-то родишь, не называй сына моим именем, — неожиданно выговаривает он, — назови его красивым именем, таким, которое возвысит его с самой первой буквы, — я не понимаю, почему он это говорит: он как будто решил со мной распрощаться.       — Перестань такое говорить, Мин, — я поднимаюсь над ним, упираясь руками по две стороны от него, — я...       — Правда? — он кивает и смотрит в мои глаза, и поднимает руку, прикасаясь к моему животу. Его глаза слезятся, а его мать уже давно ревет, закрывая глаза рукой. Пустота и тишина снова настигает эту комнату, в которой должны быть крики радости и громкий смех, ведь он жив.       Жизнь так быстротечна, правда? А смерть так непреклонна. Чувство, будто дверь комнаты хлопает, запуская с собой холод и что-то ужасающее, отчего дрогнут провода и пошатнется мой мир, такой разрушенный и в то же время собранный в самую лучшую картину. Наша жизнь как пазлы. Ты выкладываешь их сам, подбирая нужную мозаику, чтобы выглядело лучше или красивее. А если что-то идет не так, ты все ломаешь и выкладываешь пазлы в ином порядке, стараясь не повторять прежних ходов и цветовых гамм. Я старательно выбирала пазлы, находящиеся на контрастах с остальными. Моя картина получилась занимательной и интересной, но она в один миг потеряла свои краски: они помутнели, расплылись и превратились в грязно-зеленую массу.       У тебя было такое чувство, будто твое тело наполнилось одиночеством и слезами? Ты чувствовал себя настолько паршиво, как я? Чувствовал, я знаю. Ты, как и я, страдал, плакал, бился в истерике, ненавидел весь мир, а после выходил на улицу и по-тупому, как это любят, улыбался. Что спасает от дикой депрессии? Наверно, моим спасением были его руки и такое задорное «привет», его грустные по вечерам глаза и случайный и детский поцелуй в щеку.       — Минхек, — я плачу - боже, наверно, тогда я выплакала все слезы, которые только были даны мне на и так несладкую жизнь.       — Я люблю тебя, — он сжимает мою руку и смотрит в никуда. — Я люблю тебя, слышишь? — громче говорит он, — ты хотела ждать меня из армии? — я киваю головой, поджимая губу. — Кажется, тебя буду ждать я, — не понимая смысла его слов, я вытираю слезы с щек.       — Что? Зачем тебе меня ждать?       — Прости, — он гладит меня по тыльной стороне руки и отпускает ее. На его лице появляется улыбка, а после его веки тяжелеют, и он закрывает глаза.       — Минхек, нет, не закрывай глаза, прошу, — тряся его за плечи и округляя в ужасе глаза, я бью его по щекам, — ну же! Минхек! Давай, открывай глаза! — крокодильи слезы текут из моих глаз, капая на его тело, лицо и больничное покрывало. — Прошу тебя, — уже шепча, выговариваю я и отхожу от него, бездыханного и холодеющего. Он холодеет не ко мне, а к этому недоброму миру.       Эпикур писал:«Пока мы существуем, смерть отсутствует. Когда она приходит, нас уже нет.» Смерть пришла за ним громко, хлопая дверью и касаясь моего плеча.       Сиплые минорные ноты в моих наушниках, а перед глазами ночь. Ночь, которая понимает меня и сожалеет о моей потери. Она робко успокаивает своим молчанием, которое некогда поднимало меня за воротник. Я бы ждала его сегодня у себя на ужин, я бы встретила его в красивом платье и с приятным запахом с кухни. Я бы поцеловала его в щеку, а он подарил мне лилии, от которых я чихаю. Он знает, что у меня аллергия: он просто любит, когда я становлюсь такой беззащитной, чтобы защищать меня или приносить таблетку со стаканом воды. Мы бы взялись за руки и улыбнулись друг другу, показывая свою любовь, сильную.       Если человека не обнять, наверное, его просто нет? Я боюсь, что не обниму эти плечи, навсегда возненавижу эти мужские духи или буду скучать по этим глазам. Что будет, если потерять самого дорогого и любимого человека? Что будет со мной, если я потеряю Минхека? Теряя его, я не могу ответить на эти вопросы. Я себя никак не чувствую, я себя совсем не чувствую. Лучше слезно захлебнуться, чем видеть его снежно-белое лицо и не чувствовать, как вздымается его грудь от дыхания. Под ребрами что-то ноет и рвется наружу, будто у меня есть душа. Мы с Минхеком потерялись в подростковом соблазне, теряя души и совесть, поэтому...что ноет под ребрами?       Слушая наушниками лирику, я хочу лететь, чувствуя ветер на своих щеках, чувствуя, как на меня смотрят люди, а я...я лечу, закрывая глаза и отпуская тревоги. На пыльном стекле холодного такси появляются маленькие капли, беспощадно борясь с пылью. Они стекают плавно, иногда ускоряясь, смывая пелену, мешающую видеть город, в которым была я, он и наши мечты о будущем. Я еду домой: меня насильно вытолкнули из больницы, ведь мне нужно отдохнуть, принять душ и хорошо покушать, и, наверно, взяться за учебу. Траурное состояние не даст мне сделать ничего, кроме как принять холодный душ. Я сейчас плачу вместе с хмурым небом, привлекая внимание таксиста. Он смотрит на меня через лобовое зеркало, все время желая спросить, что у меня произошло.       — Спрашивайте, — говорю я, а он оборачивается на меня, останавливаясь на светофоре.       — Мой вопрос очевиден.       — Он умер, — твердо говорю я, отворачиваясь в окно и шмыгая.       — Извините, — его голос стих, словно в вакууме.       — Все в порядке, я принимаю жизнь такой, какая она есть.       — Это родственник?       — Это самый дорогой и ценный человек, появившийся в моей жизни так спонтанно, но прекрасно, — на небе сверкает молния, а я улыбаюсь, хоть слезы все так же предательски стекают по щекам. — Вы видели этот разряд? Он так сиял... — произнося эту фразу, я невольно подумала о Минхеке. Он — то самое солнце, освещающее мою дорогу во тьме, светлячок, который жил в моей банке, отгоняя привидений и прочую нечисть, скрывающуюся от света. Он так сиял, как звезды или платье девушки на танцполе, как блестки на пышных вьющихся локонах; он так светил, как солнце в зените; он так пьянил, как дорогое сухое красное вино. — Спасибо, — я расплачиваюсь с таксистом и захожу в дом, запах которого изменился. Здесь тепло и так же уютно, но воздух имеет примесь другого парфюма, который до боли напоминает его.       — Мама, что это за духи? — я прохожу мимо гостиной, замечая в ней отца Мина. — Господин Ли?       — Мы думали...       — Почему от вас пахнет его духами?       — Как ты?..       — Я узнаю каждую цитрусовую нотку, которая некогда присутствовали в его запахе!       — Успокойся, — мама легкими шагами приближается ко мне.       — Успокоиться? — я скидываю куртку, оставаясь в белой обтягивающей футболке. — Минхек умер, а ты мне «успокойся»! Он больше не придет к нам, представляешь? Он не залезет ко мне в окно и не оставит цветов, он не приедет к нам на Новый год, не привезет мандаринов и дисков со старыми, но любимыми нам фильмами. Он больше никогда не поцелует меня, — проговорив последнюю фразу шепотом, я прикоснулась подушечками пальцев своих губ. Мама открыто плачет, хотя она же, наверно, именно так ее можно назвать, холодная сучка.       — У тебя появился животик, — отец подходит ко мне, снимая свои очки. — И ты так изменилась.       — Я не спала три ночи, — строго говорю я и поднимаюсь к себе. Скидывая все вещи с себя, я останавливаюсь у зеркала, смотря на свой живот и выступающие на нем венки.       — И правда вырос, — боль окутывает меня с ног до головы, и я снова поддаюсь эмоциям. Вместе с шампунем и водой по моим щекам текут слезы, горькие и больные, обжигающие мое лицо.       Я смотрю в стену и понимаю, что это — конец. Конец всему, что было в моей жизни. Все, что было без Минхека, не имеет смысла, все, что было с ним, главное в моей жизни. Если бы в его жизни не появилась я, сейчас бы он был жив и участвовал в очередной драке или пил в компании парней, играя в приставку или ныряя в бассейн, обнимая за бедра какую-нибудь красотку. Не поцелуй я его тогда в кофейне, наши отношения не стали бы развиваться так стремительно. Но не будь его у меня, а меня у него, какие были бы мы сейчас?       Я бегу мимо снующих машин, опаздывая в церковь, ведь мне все время хочется спать: кажется, у меня будет вечно спящая непоседа.       — Наконец-то, — господин Ли встречает меня у входа. — Ты себя хорошо чув...       — Все в порядке, — я киваю и прохожу вовнутрь.       «А когда я умру, ты заплачешь?» Я реву, и, кажется, затоплю это помещение. Минхек такой прекрасный, даже когда душа в прямом смысле покинула тело. Все смотрят на меня, забывая о горе: ведь я реву взахлеб, держась за совсем маленький животик, в котором частичка Минхека, совсем маленькая, но важная.       — Я не обдумывала свою речь, — когда подошла моя очередь говорить, я начала именно с этого. — Я решила быть искренней, открытой и честной, — все затаили дыхание. — Я его одноклассница, девушка и, наверно, его любовь, — я смотрю на его отца, который кивает. — Вы обратили внимание, что на лице Минхека присутствует улыбка? Вы не думаете, что он просто пошутил? Я так надеюсь на это, что все это — глупая шутка отбитого выпускника, - я ухмыляюсь и тереблю в руках бумажную салфетку. — Вы не видели: вы смотрели на меня и мой живот, который растет с каждым днем и требует кофе. Минхек был безобразный и бессовестный, но настолько прекрасный или даже восхитительный? — мама Минхека сглатывает и, кажется, соглашается со мной. Она сжимает руку своего возлюбленного, явно нервничая и тряся ногой. Ее глаза пустые, как у Минхека в тот день, когда он подал надежду на счастливый конец. — Вы обращали внимание на его озорные глаза и манящие вишнево-красные губы? Вы обращали внимание, когда они бледнеют, и знаете ли, что на самом деле тревожило его душу? Вы думали, о чем он мечтал? Он мечтал о хорошей жизни, о поездке в Вашингтон и чтобы я записала альбом: ему нравился мой голос. Он мечтал, чтобы родители сошлись, чтобы они любили друг друга как раньше, собираясь вечерами в гостиной и смотря то, что предоставляет нам скудная телевизионная программа. Минхек хотел, чтобы вы его стимулировали, но вы только кричали и обвиняли в безделье, а он лишь нуждался в родительской любви. И он был не такой плохой сын, не такой плохой парень. Да, были минусы: он агрессивный и вспыльчивый, но разве это важно? — вытирая слезы, я перевожу дыхание, смотря в потолок, — я влюбилась именно в такого неидеального светловолосого парня, который стал моим блондинистым богом, именно в Ли Минхека, такого вечного и неповторимого, с надоедливыми замашками и множеством фантиков, рассунутых по карманам куртки или пиджака. Он — моя вечность, он — мое все, отделяющее меня от плохих мыслей и суицида. Он единственный, кто верил в меня, когда никто другой не поверил бы... Грубая осень забрала самого дорогого и любимого человека, который был моей главной опорой. Обидно, что я проснусь завтра, а он — нет. Его руки не будет на моей талии и не будет его поцелуев в щечку со смешным и бодрящим комментарием по поводу моих родинок на спине или ногах, зато его вещи будут томиться в кладовке: моя рука не поднимется их выбросить. Он больше не встретит со мной рассвет и не наведет крепкий чай, снова перепутав сахар с солью, а я ему не спою под гитару ту самую песню с первого совместного урока музыки. Я не завяжу галстук на его шее, потуже затягивая, и он не скажет мне, что становится лучше ради меня и благодаря мне. Я не укушу его за скулы, оставляя красные следы, и не позвоню с утра, прокричав, что соскучилась. Я всегда буду помнить размер его рубашки, любимый цвет и аромат, и даже стих, который он читал мне наизусть. Он много читал в последнее время, влюбляясь в классику и характеры героев, беря с кого-то пример или просто учась у них быть человеком, а не тварью. Мне хочется назвать его ублюдком, — я плачу, но улыбаюсь, — ты чертов ублюдок, Мин! — кричу я, смотрю в потолок, как бы обращаясь к нему, и собираюсь отойти от микрофона. — Таких, как он, не «сотрешь ластиком и не выведешь ванишом»; таких, как он, не забывают, а старательно хранят в шкафу с остальными «важными» вещами, которые ни за что не выбросишь. Пусть запылится: ты сдуешь серую пелену и чихнешь, откроешь и вспомнишь, закроешь и заболеешь прошлым, от чего нет лекарств. Но мне нравится им болеть... — утыкаясь лбом в микрофон, я закрываю глаза, позволяя слезам наполнить всю меня. Сейчас мне не хочется ни мечтать, ни разговаривать, ни спать, ни есть — ничего. Мне лишь хочется искать Минхека за каждым углом этого города; был бы он песней, он был бы на повторе в моем вечно работающем плеере.       Это уже третья осень без него, а мне чай готовит кто-то другой, но я все еще мечтаю жить с ним в небе, специально устроенном для нас.