Метроном

- Он прекрасный. Я знаю его дольше тебя и видел то, чего ты видеть не мог, - ответил Чонину на резкие слова Крис. – Сперва казалось, что все между нами возможно. И даже если нет, меня это не волновало. Я хотел быть рядом, защищать его и помогать ему. Я думал, что мне не обязательна взаимность. Но слышать все это от него слишком тяжело. И тем не менее, он прекрасен, несмотря на всю свою бескомпромиссную жестокость. Чонин с жалостью глядел на Криса. У него у самого сердце рвалось от потери друга, но взгляд на ситуацию со стороны Криса заставлял защемиться что-то такое в груди, от чего было совсем трудно дышать. Было очень странно выслушивать исповедь от вечно отмалчивающегося Криса, и потому нездорово интересно. - Точно, ты же никогда не рассказывал, как и когда вы познакомились, - сказал Чонин. - Это теперь уже не важно. - Может, все же расскажешь? – тихо попросил Чонин. – Мне вот хочется знать. Я хочу дать Тао шанс не остаться в моей памяти эгоистичной скотиной. Крис вздохнул и опустился прямо на пол, приваливаясь спиной к зеркалу. Он смотрел куда-то в точку прямо перед собой и видел явно не криво штукатуреную стену. Он заговорил тихо, так, что Чонину и Исину даже пришлось подвинуться ближе. - Мы познакомились больше трех лет назад. Я тогда учил китайский, намереваясь однажды уехать на историческую родину, и мне требовалась разговорная практика с носителем языка. Знаете же, есть специальные сайты, где можно найти собеседника. Я абсолютно случайно нарвался на Тао. Вернее, это он там случайно оказался. Он и не собирался учить английский, просто недопонял специфику сайта. Впрочем, по моему ужасному произношению он быстро сообразил, что что-то не то и хотел прекратить общение, но я уговорил его позаниматься со мной китайским, потому что психологически с подростком было проще общаться, чем со взрослым. Мы каждый день созванивались по скайпу и, как могли, изъяснялись на двух языках. Но он практически не понимал английский, а мне сложно было отвечать по-китайски, и потому большую часть времени говорил он, просто чтобы я запоминал звучание и пытался вычленять слова. Поскольку мы созванивались часто, а тем для разговора, на самом деле, не так уж много, Тао рассказывал мне о своей жизни. Я узнал, что он недавно переехал из родного Китая в Корею, и ему неуютно, страшно и одиноко. Все его друзья остались дома, а он оказался в чужой стране, не зная языка, обычаев и не имея в помощь никого, кроме занятого старшего брата, потому что на тот момент его семья еще была в Китае. Он даже не мог делать привычные вещи, например, посещать тренировки, потому что особенности преподавания боевых искусств в Китае и Корее различалась довольно сильно. Собственно, поэтому он и оказался на языковом сайте: хотел подружиться с кем-то, кто говорит на его родном языке, чтобы не чувствовать себя в конец оторванным от дома. Я каждый день видел потерянного напуганного Тао и слушал о его крохотных шагах по направлению к нормальной жизни. Такие кардинальные перемены, как у Тао, и взрослому-то человеку нелегко принять, а тут подросток… Но я общался с ним вовсе не из жалости, и только по началу из-за желания позаниматься разговорной практикой. Я чувствовал в нем внутреннюю силу, и мне нравилось, что в его глазах горит огонь упрямства и воли, выжигая осевшее за день напряжение. Он действительно удивительный. Когда я смотрел на него, невольно и сам начинал думать, что даже если попаду в трудную ситуацию, обязательно выкарабкаюсь. Тао вдохновлял. Я заодно с ним учил корейский. Он уже что-то знал, я начинал с нуля. У меня тогда еще в мыслях не было поехать в Корею, но сердцем уже чувствовал, что знание языка мне пригодится. Вы не представляете, как много можно сказать на трех языках, ни одним из которых оба одновременно не владеют в совершенстве. Мне казалось, я узнал про Тао все. Собственно, так оно и было. Однажды он вышел на связь исключительно веселым. Сказал, что подружился с одноклассником, и ему теперь не так одиноко. Я порадовался за него и, желая подбодрить, ляпнул что-то про то, что я ему теперь не нужен. Он ответил, что я ему в любом случае нужен, и он хотел бы быть со мной. Я внезапно ощутил, словно вся моя кровь вскипела, испарилась и осела на спине пленкой пота. Кажется, скажи он эти слова с чуть иным смыслом, и меня бы просто испепелило. И нет, я сейчас не приукрашиваю, я действительно так себя чувствовал. Я сказал ему, что приеду. Честное слово, его радостная улыбка стоила всего того, что я оставлял в Канаде. Он встречал меня в аэропорту, приветствуя по-китайски. Когда я его впервые увидел, проклял скайп и дурацкие веб-камеры. Если изначально я влюбился лишь в голос и характер, то в тот момент пропал окончательно. Я же никогда не видел его, кроме как в гнусной цветопередаче и смазанном фокусе. А настоящий живой Тао оказался красивее, чем я себе представлял. Чертово видео передавало его внешность лишь приблизительно. И совсем не отображало его невозможных глаз. Крис замолчал, переживая воспоминания, и Чонин уж было решил, что на этом рассказ окончен, но Крис продолжил еще тише, чем начал. - Он совсем другой, когда говорит и думает на китайском. Его голос звучит мягче, если он произносит родные слова. И взгляд у него ласковый. Он такой доверчивый и шелковый, если дать ему возможность изъясняться привычно. Он нежный и понимающий. И даже если ни словечка не разобрал, обязательно скажет что-нибудь теплое, и не важно, что я понятия не имею, о чем он говорит, - главное, уловить интонации. Они у него особые. Потому что он сам добрый и чуткий. Жаль, что с переходом на другой язык он стал воспринимать буквальное значение слов и упускать интонационный подтекст. Когда мы остаемся наедине, разговариваем на китайском. И поверь, Чонин, ты никогда не знал настоящего, мягкого и светлого Тао, которого в такие моменты вижу я. Чонин положил руки на плечи Крису, желая вернуть его из воспоминаний и показать, что помимо Тао существуют и другие люди. Он смотрел на свое отражение в зеркале, потому что глядеть на Криса было слишком тяжело. - Я прощу его, если он попросит прощения, - жестко сказал Чонин. На первый взгляд по Чонину нельзя было определить, что он все еще переживает из-за разрыва с, фактически, единственным другом. Казалось, он оставил это происшествие в том дне и больше о нем не вспоминает. Но Исин слишком хорошо знал и чувствовал младшего, чтобы обманываться внешними проявлениями. Внутри мальчишки кипели и варились обида, жалость, злость, страх и безысходность. На тренировках Чонин сбивался со счета и спешил, движения у него выходили рваные и незаконченные. Его эстетичная плавность превратилась в аморфность. Исин делал ему несколько замечаний, ровно столько, чтобы взбодрить и отвлечь, заставив работать, и столько, чтобы он не начал нервничать еще и из-за того, что у него ничего не получается. Чонин не отказался от идеи станцевать на выпускном, и Исин поставил ему целиком новый номер. Сперва он просто хотел переделать старый под одного человека, но решил, что лишние ассоциации с Тао не нужны. Спустя две недели Чонин относительно пришел в себя. Но танцевал все еще скверно. - Чонин, ты же в ритм не попадаешь! – не выдержал однажды Исин и выключил музыку. – Ты спешишь. - Да? – виновато сжался Чонин. - Да. Даже не знаю, что делать. Ты не слышишь музыку, ты весь в себе. Тебе нужно четко следить за ритмом. Жаль, метронома здесь нет. Ну да ладно, побуду вместо него, попробуем под счет. Слушай меня, я сейчас твоя основа и опора, хорошо? - Хорошо, - сдержанно ответил Чонин, обостряя свое внимание. С того случая Исин брал с собой на занятия метроном. Странное дело, но Чонин всегда успокаивался и расслаблялся, заслышав тихие щелчки. А, собственно, ситуаций, в которых Чонин позволял себе полностью забыть про Тао, было не так много, точнее, всего одна. Только во время секса Чонин отпускал гнетущие мысли и полностью погружался в ощущения. Та самозабвенность, с которой он отдавался, c лихвой покрывала его неопытность и покупала с потрохами и без того влюбленного Исина. Чонин искренне и несдержанно занимался любовью, а не просто сексом, Исин чувствовал всего мальчишку целиком, не застревая лишь на физических ощущениях. Он хотел быть с Чонином двадцать четыре часа в сутки, и его это уже даже не пугало и не казалось одержимостью. А Чонин же отчаянно цеплялся за Исина, словно боясь, что он, как и Тао, может его покинуть. Чересчур восприимчивый Чонин тяжело переживал за Криса. Он боялся его одиночества больше, чем своего. Чонин старался быть рядом с Крисом и показывать, что он ему не безразличен. Просил приходить на тренировки, таскал в кафе, помогал ему в учительской после уроков. Возможно, Крису и не нужна была такая забота, но у него рука не подымалась оттолкнуть искреннего младшего. Крис принимал его внимание как лекарство от душевной болезни самого Чонина. От Криса Исин узнал, что Тао и Чонин больше не сидят за соседними партами: Тао поменялся местами, переехав в конец аудитории. Он не разговаривал с бывшим другом, только здоровался и прощался, и то не всегда. Точно так же вел себя и с Крисом. Вежливо, но как с посторонним. Нервозность Чонина в скором времени начала усугубляться приближением выпускных экзаменов. До них оставалось всего ничего, и Чонин из последних сил через не хочу пытался концентрироваться на учебе. Желания и необходимость разрывали его на части. И в этот раз уже нельзя было плюнуть на подготовку и окунуться с головой в тренировки. Исин мог только поддержать Чонина, но не мог ему помочь. Постепенно их встречи начали сходить на нет, но они стали чаще созваниваться и переписываться. Благодарность младшего ощущалась даже через звук дыхания в трубку. Исин обещал, что придумает способ и после сдачи экзаменов выкрадет его на целую неделю. Он всегда умел успокоить, настроить на нужный лад, снять напряжение, и для Чонина он был самой надежной опорой. Состояние Чонина было столь нестабильно, что Исин ожидал еще какую-нибудь неприятность: он подозревал, что это будут заваленные экзамены. Однако прилетело совсем с другой стороны. Однажды вечером Исин не получил обязательно полагающегося сообщения. Он решил, что Чонин в конец заучился и заснул за учебниками, поэтому сам написал ему пару ободряющих слов. Чонин не ответил ни через час, ни через два, ни даже глубоко за полночь. Это было совсем не в духе Чонина, он ни одно sms не оставлял без внимания. Исина кольнуло подозрение, но он задвинул его подальше, полагая, что утро вечера мудренее и внушая себе, будто, наоборот, нужно радоваться, что его, наконец-то, не достает вечный трезвон мобильника. Однако Чонин не написал и утром, и днем молчал. Исин позвонил ему сам в то время, когда у школьников уже должны кончиться уроки. Сухой безвкусный голос сообщил ему, что абонент недоступен. В этот момент Исин уже понял, что случилось нечто ужасное, но, еще на что-то надеясь, отложил панику до второго звонка, который он собирался совершить через пару часов. Но и тогда живой голос Чонина так и не зазвучал вместо сухого и безвкусного. На одно невыносимо красочное мгновение Исину представились черный след от шин на асфальте, покореженный металл и нечто жидкое и алое, растекающееся неровным растущим кругом. Исин тут же мысленно дал себе пощечину. Нужно было выяснить, что произошло, и вариантов было всего два: либо идти домой к Чонину, либо звонить Крису. Исин выбрал последнее. Первым делом Исин спросил Криса, видел ли тот Чонина утром в школе. Крис ответил, что звонили родители Чонина и сказали, что он болен. Крис даже удивился тому, что Исин не знает о болезни своего парня. На что Исин пересказал особенности своего телефонного общения с Чонином и поделился сомнениями насчет того, что, заболев, Чонин выключил бы телефон, не сообщив ничего ему. Крис заметил, что это, и вправду, странно и пообещал навестить Чонина под предлогом волнения за его здоровье, чтобы вызнать, в чем дело. Крис должен был перезвонить, как только что-то выяснит. Исин с тревогой ждал звонка, он даже отпросился с работы. И когда, наконец, зазвонил телефон, с замиранием сердца поднял трубку. Сугубо деловое «Надо поговорить» от Криса, и Исин уже знал, что хороших вестей ждать не приходится. Он на собственной машине доехал до места встречи – парка – и прошел несколько метров в поиске нужной скамейки. Впрочем, заметить Криса было легко даже издалека. Исин опустился на сиденье рядом с ним и встретился с его напряженным взглядом. - И? – выдавил из себя Исин. - Я пришел к нему домой, потряс перед носом его родителей лекарствами и сказал, что хочу навестить Чонина. Его мать начала хлопотать передо мной, как курица перед цыпленком, уж так она мне рада была. Но радость ее не показалась мне натуральной. Она проводила меня в комнату к Чонину, позволила задать пару вопросов о самочувствии и почти сразу выставила за дверь под предлогом того, что Чонину нужен покой, а мне не следует заражаться. Я не смог с ним поговорить. Исин опустил тяжелый взгляд в асфальт. - Выглядел он и вправду скверно, - печально сказал Крис. Исину начало казаться, будто что-то давит ему на затылок, пригибая. Он не знал, как интерпретировать выданную Крисом информацию, но понимал, что его мальчику плохо. - Погоди, я не все рассказал, - устало выдохнул Крис, залезая рукой в сумку, - он вернул мне книгу, которую я ему не давал. Крис вытащил потрепанный томик, и Исин тут же выхватил его. - Это моя книга, - узнал он и принялся яростно листать страницы, - Чонин умный парень, это неспроста. - Не трудись, я уже просмотрел ее, - сказал Крис и вложил в ладонь Исина сложенный пополам листок. Исин чуть помедлил, прежде чем развернуть его и увидеть знакомый почерк, который он сотню раз наблюдал в ученических тетрадках. Каждое чернильное слово ядом просачивалось ему в пальцы через бумагу и отравляло душу. «Они узнали про нас. Я сильно расстроил родителей. Мама постоянно плачет и спрашивает, что сделала не так, почему я вырос таким. Мне еще никогда не было так плохо. У меня отобрали мобильный, отключили интернет, и я до экзаменов под домашним арестом. Извини, я ничего не успел сказать тебе. Я надеюсь только на то, что кто-нибудь навестит меня, и я смогу передать это послание. Прости. Я очень люблю маму и не могу огорчить ее еще раз, так что, пожалуйста, пойми и не злись на меня. Нам придется расстаться. Но я действительно сильно люблю тебя.» Исин подавил в себе первое рьяное желание скомкать бумажку и выбросить ее под ноги прохожим. - Чонин, почему же ты не написал о самом главном: как именно они про нас узнали? – простонал Исин. - Зачем тебе это? – спросил Крис. – Это как раз уже не столь важно. - Важно. От этого зависит, с какими словами я пойду к его родителям. Одно дело, если они увидели мои sms, другое, если обнаружили засос и Чонин сам рассказал. Множество вариантов. В каком тоне с ними говорить? Крис в сильном изумлении уставился на Исина. - Стой, ты что, собрался разговаривать с его родителями? - А что я должен сделать? Бросить его? Украсть? - Да ты же навредишь еще больше! - Крис, это ненормально, когда восемнадцатилетнего парня запирают в четырех стенах! Он взрослый и самостоятельный, уже практически мужчина, сколько еще с ним будут обращаться как с ребенком? Хотя я считаю, что даже ребенка нельзя так жестко ограничивать. Его родители уже не вправе диктовать ему, с кем общаться и кого любить, не говоря уж о том, что для сердца все указания бессмысленны и бесполезны. Даже если сейчас он переживет наше расставание, потом будет несчастен из-за того, что его постоянно подавляют. Я потратил столько сил, чтобы снять душащую его пленку, но теперь вынужден наблюдать, как его вновь в нее заворачивают! Я могу понять, что родители не в восторге от того, что их сын встречается с парнем, могу понять запрет на общение со мной, но почему его посадили под домашний арест? Это более чем неправильно! Исин был зол, как никогда. Он злился на глупость родителей Чонина, но еще больше на самого Чонина. Исин задавался вопросом, почему Чонин не настоит на своем, не проявит взрослые мужские черты, не пойдет, в конце концов, на компромисс. Почему он просто покорно принимает все условия? Исин с яростью осознавал, что бороться ему придется в одиночку. Уравновешенного Исина сложно было вывести из себя, но коль скоро это происходило, бешенство его было мощным и неукротимым. Крис почувствовал это, и его начало грызть беспокойство. - Погоди, не ходи! – воскликнул Крис, за руку останавливая собравшегося уйти Исина. – Чонин рассказывал тебе про своего брата и про сестру? – спросил он, прикладывая все силы, чтобы усадить Исина обратно на скамью. - Какие еще братья-сестры, он же один в семье! – исступленно зарычал Исин, вырываясь. - Тогда ты точно все испортишь, Чжан Исин! – заорал Крис, пугая прохожих. – Это стоит знать. - Я не понимаю, о чем ты, но Чонин вот посчитал, что мне знать не стоит, раз ничего не сказал! - У него наверняка были причины не говорить. А тебе я все же советую послушать. Тебе же не помешает информационное оружие? – пошел на хитрость Крис, манипулируя воинственным настроением Исина. Исин перестал вырываться и опустился на скамью, неестественно ровно и напряженно. Он прожигал Криса злыми глазами, и тот чувствовал себя неуютно. - И чего же я не знаю? – с нехарактерными для себя интонациями спросил Исин. – И почему вдруг это знаешь ты? Крис поздравил себя с тем, что сумел завоевать внимание Исина и пожелал себе удачи под гневным и пугающим взглядом напротив. - Я знаю это, потому что являюсь другом семьи, причем иностранцем, который однажды уедет и не вернется. Уставшая от несправедливости и тяжести судьбы женщина думает, что может доверять понимающему и молчаливому молодому человеку, ей просто хочется поделиться, облегчить ношу, - сказал Крис, ловя внимательный взгляд Исина. – Знаешь же, что мать Чонина ненавидит шоубизнес и, в частности, танцы, как его элемент? Исин кивнул, этот вопрос был риторическим. - Так вот эта ненависть не с потолка взялась, - продолжил Крис, - Чонин сирота – у него нет отца, он мертв. Тот, кого он зовет папой, – отчим. Настоящий отец покончил жизнь самоубийством, когда Чонину было три года. Он был болен танцами и сценой. Танцевал то ли в балете, то ли просто в театре – я так и не понял. Однажды ему сказали, что он больше не нужен, мол, срок годности вышел. Он не вынес этого и повесился, оставляя домохозяйку-жену саму сводить концы с концами и выхаживать малолетнего сына. Исин молчал, переваривая услышанное. Все его недавнее мощное бешенство схлынуло, смываемое удивлением и сочувствием. Только немного колола ревность из-за того, что Чонин не счел нужным делиться такой важной подробностью своей биографии. - Но это не все. У Чонина был старший брат, он-то и помогал матери выживать. Одновременно учился, работал и возился с ребенком. Он погиб, когда Чонину стукнуло тринадцать: его сбила машина, а за рулем был пьяный в хлам известный певец. Сам понимаешь, после такого нетрудно проклясть все, связанное с искусством. Потрясению Исина не было конца, он не мог найти в себе и следа злости на Чонина. Он представлял, какой мощный след в душе младшего должны были оставить эти происшествия. А ведь между ними и после них еще тянулось время, в котором мать-одиночка пыталась накормить, защитить и оградить сперва двоих сыновей, а потом и единственного. - Что с его сестрой? – глухо спросил Исин, припомнив начало разговора. - Двоюродной сестрой, - уточнил Крис. – Жива, но не здорова: лечится в наркологической клинике. Я видел ее фотографию. Они с Чонином внешне очень похожи друг на друга, просто один в один. Но она, судя по тому, что я слышал, простите, та еще дура легкого поведения. Сперва гуляла и ноги раздвигала, а потом и на иглу подсела. Мать Чонина, видимо, из-за их внешнего сходства, боится, что они могут совпасть и характерами. Другими словами, она ждет, что Чонин ударится в блядство и начнет баловаться наркотой. Уверен, известие о том, что ее сын встречается с парнем, она восприняла как сигнал о падении Чонина в том же направлении, что и сестрица. - О, нет, он же не такой, совсем не такой, - с печальной нежностью вздохнул Исин, - и он нашел уже свой наркотик – танцы, ему другого не надо. - Да, мы это знаем, но, признайся, по первому впечатлению Чонин показался тебе искушенным, если не развратным? Это лишь внешнее впечатление, но его более, чем достаточно, чтобы забить тревогу. - Он естественно сексуальный, - задумчиво протянул Исин, - и иногда забывает себя контролировать. Наверняка его мать видела пару пугающих ее проявлений. - Вот-вот. И стопроцентно заметила тягу к танцам. Как у отца. - Пиздец, - крепко высказался Исин, потому что только это слово охватывало всю ситуацию в целом. – Крис, я точно должен что-то сделать. Чонин не шлюха, не наркоман и не самоубийца, но если запереть его в четырех стенах и заставить пережевывать трагедии прошлого, ему самое то логически дойти до шага с крыши высотки. Очень умно со стороны родителей постоянно напоминать ему, что он способен опуститься ниже некуда. Это нельзя так оставлять. Теперь я тем более не могу бросить его одного. Крис сжал руками ткань на коленях. Ему жалко было Чонина, тревожно за Исина и страшно за успех кампании. - Чем я могу помочь? – только и спросил он тихим голосом, не глядя на друга. - Пока не знаю, - Исин поднялся со скамьи, - не бойся, прямо сейчас я к нему домой не пойду. Мне нужно подумать. - Хотя бы предупреди потом о том, что собираешься делать. - Ладно. И Исин, не прощаясь, ушел. Услышанное выбило его из колеи. У него сжималось сердце от жалости, но в то же время ему было грустно из-за того, что Чонин ему ничего не рассказал. Неужели все же не доверяет настолько, чтобы поделиться этим? Исин до заката колесил по городу, приводя мысли в порядок. Он забыл поесть, да и не хотелось ему вовсе. Он пытался строить логические цепочки, продумывать беседы с родителями, просчитывать их ответы на его реплики, но постоянно срывался на мысли о Чонине. Он наверняка несчастен. На него свалилось столько всего, чего он не заслужил. Он, наверное, сидит в комнате, укрыв одеялом колени, и теряется в приливах отрицательных эмоций. Пытается отказаться и принять, уговорить себя, объяснить, отстранить. Но не может этого сделать и потому чувствует колоссальную вину. Исин пока не понимал, как может развернуть ситуацию в нужную сторону, но знал, что точно должен сделать. Уже ночью Исин направил машину к дому Чонина. Он остановился за квартал, вышел и побрел пешком, оглядываясь по сторонам. Нужное никак не находилось, пришлось сделать приличный крюк до рынка. Там Исин заметил крепко сколоченный пустой овощной ящик, подхватил его и пошел обратно.