Путь домой

      Казалось, сама природа решила помочь им. Утром подул крепкий прохладный ветер с востока. Если верить простенькой схемке, которую Даниэль старательно вычертила на песке, этот ветер еще быстрее гнал к ним тот корабль, который наверняка послали Паладины из Маро-Веста. Но этот же ветер дул точно в сторону крупного острова Майстра, на котором обосновались итерийцы.       Если учесть, что в гонке до Майстры у Уильяма и Даниэль была фора как минимум в три дня, а весь путь занимал максимум пять дней, у них были все шансы достичь Майстры раньше, чем их догонят Паладины.       Они отошли на веслах почти на полмили от острова: отсюда этот клочок суши казался совсем маленьким. Даниэль, доверившая привилегию ворочать веслами Уильяму, сверилась с маленьким компасом, который висел у нее на шее в виде кулона, проверила ветер, послюнявив палец, и, удовлетворенно кивнув, принялась ставить парус.       Шлюпка, поймав парусом ветер, встрепенулась, словно живая, и резво рванулась вперед. Даниэль уселась у руля, правя по направлению волн, и то и дело сверяясь с компасом. Одновременно с этим она объясняла Уильяму самые разнообразные понятия сложной мореходной науки. Уильяму оставалось лишь смотреть по сторонам и уворачиваться от тяжелого гика – той самой лесины, к которой крепилась нижняя кромка косого четырехугольного паруса. Гик стремительно поворачивался, когда Даниэль, по ее выражению, «меняла галс», то есть, правила не точно по ветру, а под каким-то углом к нему. Несколько раз его проворства не хватало, или он отвлекался на что-то, и коварная деревяшка больно била его по голове. Даниэль весело смеялась, видя, как Уильям мужественно сражается с непривычной для него деталью рангоута.       Надо отдать ему должное, через несколько часов он уже довольно ловко управлялся с гротом, подбирал или понемногу вытравливал треугольный парус, натянутый между мачтой и носом шлюпки, который называется кливер.       Волна была довольно высокой, и шлюпка сильно раскачивалась «в продольной плоскости», то есть как бы ныряла в волнах. Соленые брызги то и дело обдавали Уильяма, да и Даниэль кое-что перепадало. Но она-то была в кожаной одежде, не пропускающей влагу, а вот джинсы и рубашка Уильяма быстро намокли.       Остров вскоре превратился в едва заметное пятнышко на горизонте. Уильям видел и другие такие же пятнышки справа и слева. Похоже, они находились посередине архипелага.       - Ты молодец, Уильям, - похвалила его Даниэль, когда он в очередной раз ловко управился с гротом при перемене галса, - Из тебя выйдет отличный моряк.       - Так уж и отличный? – Уильям улыбнулся ей. - Не преувеличивай, Даниэль. Мне чересчур много всего надо будет узнать, чтобы быть хотя бы посредственным моряком. Разве не так?       - Ты быстро учишься, - возразила Даниэль. - Как себя помню, мне понадобилось почти неделю выходить с отцом в море, чтобы вот так вот научиться обращаться с парусом на шлюпке. А тебе и трех часов хватило.       К закату они уже оставили архипелаг за кормой, и теперь впереди, позади - со всех сторон – был только бескрайний океанский простор. Ветер понемногу ослабел, волна сменилась легкой частой рябью, и шлюпку уже почти не качало. Солнце опускалось за горизонт прямо по курсу, и через всю водную гладь к самой шлюпке протянулась красная дорожка. Казалось, что шлюпка плывет прямо к солнцу и вот-вот оторвется от воды и полетит по воздуху - все выше и выше, к красному кругляшу заходящего светила.       - Красиво, - сказал Уильям, глядя на все это тихое великолепие.       - Красиво, - согласилась Даниэль. - Нам, кажется, везет: по всем приметам, погода предстоит ясная, ветреная. Видишь, солнце красное, не замутненное ничем. Облака высоко. Это все говорит о том, что погода будет просто отличная.       - Странно, а я во всех этих признаках не вижу никакого смысла. Для меня все это так непонятно…       - Это все приходит с опытом. Если вдруг ты станешь моряком, ты и сам научишься замечать все приметы. Старые морские волки предсказывают погоду даже с закрытыми глазами: по крикам чаек, по свисту ветра, по собственной мигрени.       Они поужинали холодным бераком и съели по горсти ржаных сухариков, припасенных в рундучке под кормовой банкой.       - Странно, что в тебе может быть такого страшного, что может угрожать всему миру? – спросила Даниэль, глядя, как Уильям глодает берачью ногу. - Мне ты кажешься самым безобидным существом на свете. Даже муха, и та кусается. А ты… Кому ты можешь повредить?       - Беракам, например, - улыбнулся Уильям. - Для них я просто сущая угроза.       - Да уж, - хмыкнула Даниэль. - Угроза, страшнее некуда. Дай тебе волю да палку поухватистее, глядишь, извел бы весь берачий род. Нет, Билл, я серьезно: что в тебе может быть страшного?       - Не знаю, - пожал плечами Уильям. - Понимаешь, мне кажется, что этот мир совсем не тот, в котором я жил. Ты знаешь, что такое самолет?       - Самолет? – удивилась Даниэль. - Что это?       - Сложно объяснить. Вот ты этого не знаешь, а я откуда-то знаю. Не подробно, а так, в общих чертах. Знаю, что это такая штука, которая может летать и переносить людей с места на место.       - Это все сказки, - сказала Даниэль. - Мне в детстве тоже рассказывали про волшебный корабль, который мог летать, но ведь этого не бывает.       - Может, и не бывает. Вот только мне самолет кажется таким естественным и привычным, словно я всю жизнь прожил рядом с этими самыми самолетами, видел их каждый день. Да и язык. Понимаешь, тот язык, на котором мы с тобой говорим, это ведь не мой язык. Я его знаю, свободно говорю на нем, хотя и сам не знаю, почему. Но пока я не увидел тебя, я говорил по-другому.       - Так вот откуда у тебя этот странный акцент, - догадалась Даниэль. - А ты сможешь сказать что-нибудь на своем языке?       - Я попробую, - произнес Уильям, - Знаешь, со вчерашнего дня в голове крутится песня. Я не певец, это уж точно, но попробую напеть.

Я просыпаюсь в холодном поту, Я просыпаюсь в кошмарном бреду, Как будто дом наш залило водой, И что в живых остались только мы с тобой. И что над нами километры воды, И что над нами бьют хвостами киты, И кислорода не хватит на двоих, И я лежу в темноте, Слушая наше дыхание, Я слушаю наше дыхание. Я раньше и не думал, что у нас На двоих с тобой одно лишь дыханье. И я пытаюсь разучиться дышать, Чтоб тебе хоть на минуту отдать Того газа, что не умели ценить, А ты спишь и не знаешь, Что над нами километры воды, И что над нами бьют хвостами киты, И кислорода не хватит на двоих, И я лежу в темноте…

      - Здорово, - сказала Даниэль тихо. - Красиво, хоть и непонятно. Знаешь, я никогда не слышала такого языка, но он очень красив. И песня красивая. Ты отлично поешь.       - Что бы я ни делал, ты все время говоришь, что я делаю это отлично, - улыбнулся Уильям смущенно. - Ты хочешь польстить мне?       - Ничуть, - фыркнула Даниэль. - Ненавижу льстецов, и сама никогда никому не льстила. Это гадко, противно. Ты правда замечательно поешь. Ты мог бы даже зарабатывать на жизнь этим. У нас всегда ценили менестрелей. Только пой на нашем языке, не то слушать тебя никто не станет. О чем эта песня?       - Мне немного сложно объяснить, - замялся Уильям. - Если перевести дословно, то получится что-то вроде сказки. Человеку снится страшный сон: как будто его дом вдруг оказался на дне океана. Он лежит на кровати рядом со своей женой, а может, и не с женой, в общем, с кем-то близким ему. Дома темно, а над домом – воды на целую милю. Над домом киты плавают, океан колышется, а тот, кто спит рядом с этим человеком, даже не подозревает, что произошло. И тот боится разбудить, боится потревожить. А воздуха в доме все меньше и меньше, и он хочет разучиться дышать, чтобы только оставить побольше воздуха тому, кто спит рядом. Он жалеет о том, что раньше и не замечал, насколько ценен воздух. И готов задохнуться, лишь бы только дать возможность дышать тому, кто рядом… Прости, я не знаю, как это объяснить.       - Наверное, и Уильям Питт не смог бы объяснить, - Даниэль отвела взгляд в сторону. - Он ведь даже не задумывался ни секунды. Почему, Уильям?       - Ты спрашиваешь меня - или того паренька, чье имя я теперь ношу? – Уильям внимательно посмотрел на нее. - Кто из нас должен тебе ответить?       Она молчала, старательно не глядя в сторону Уильяма, словно вдруг начала бояться его взгляда.       - Я не знаю, почему, - произнес Уильям, не дождавшись ответа. - И он, наверное, не знал. Это как-то само собой разумеется. Словно иначе и нельзя. Наверное, так правильно, так самой природой устроено, что тому, кто рядом, надо отдавать все. Иначе рядом не будет никого. И тогда жизнь будет пустая и бессмысленная. Это сложно, и мне не под силу объяснить. Я просто не понимаю, а как могло случиться по-другому?       Она, наконец, посмотрела на него, и Уильям с удивлением увидел в ее глазах слезы.       Она шмыгнула носом, промокнула глаза рукавом рубашки.       - Я вытащу тебя, Уильям, - произнесла она хрипло. - Я вытащу тебя, даже если Паладины изжарят меня на вертеле.       - Но зачем? – растерянно пробормотал Уильям. - Я не хочу… Надо, чтобы ты жила. Неужели ты не понимаешь?       - Это ты не понимаешь, глупый мальчишка, - сквозь невольно набегающие слезы улыбнулась Даниэль - и вдруг снова всхлипнула: - Теперь моя очередь остаться в воде, Билли.       Уильям замолчал, не находя ответа. Внутри у него было такое смятение и растерянность, что он не знал, что делать, что говорить, что думать. И только громадное чувство какого-то неизъяснимого тепла, какой-то таинственной общности с этой грубоватой, сильной, но такой нежной девушкой захватило все его существо. Весь мир для Уильяма вдруг уместился в ней, в Даниэль. И все остальное показалось ненастоящим – лишь она была настоящей, живой, близкой. Он не находил слов, чтобы выразить все то, что с ним сейчас происходило, и почему-то ему казалось, что весь словарный запас мира бессилен описать это невообразимое чувство.       Ночь опустилась на океан бархатным покрывалом, усыпанным бриллиантами звезд. И в наступившей темноте было видно, как вода вдруг засветилась, замерцала живым светом. Казалось, сам океан напитался за день солнечными лучами, и теперь отдавал этот свет. Уильям зачерпнул ладонью воду, и на пальцах слабо засветились крупные капли.       - Что это? – удивленно пробормотал он. - Вода светится, Даниэль!       - Это очень маленькие жучки, - пояснила Даниэль, глядя на светящиеся волны. - Морские светлячки. Чтобы их разглядеть, нужно большое увеличительное стекло, настолько они малы. Их здесь миллионы. Один месяц в году они по ночам поднимаются из глубин для того, чтобы произвести потомство, и весь этот месяц океан вот так сияет.       - И это по всему миру? – спросил Уильям.       - Нет, - покачала головой Даниэль. - Они водятся только в этих широтах, подальше от островов, возле которых много рыб, питающихся всякой мелкой живностью. Да и в этих широтах они попадаются редко. Еще одно место, где океан так же светится, на северо-запад отсюда, в сотне миль от островов Красного Пояса.       Океан освещал мертвенно-белым светом лицо Даниэль, которая завороженно смотрела на все это великолепие. Странно, этот живой, но кажущийся совсем мертвым свет удивительно украшал ее, наполнял весь ее облик какой-то завораживающей тайной и лежащей за пределами понимания красотой.       Шлюпка словно скользила по огненному ковру, и впереди, насколько только видел глаз, расстилалась эта светящаяся гладь с редкими темными пятнами.       - Это просто чудо, - восхищенно произнес Уильям. - Этот мир, право слово, стоит того, чтобы в нем жить, если в нем есть подобные вещи.       - Ты еще не побывал в бухте Полиарда, - сказала Даниэль. - Конечно, вода там не светится, но зато вокруг бухты выше облаков поднимаются огромные горы, а вода в безветренную погоду лежит, словно зеркало, и кажется, что внизу, под водой, такие же горы, только вверх ногами. И все вокруг такое огромное, что кажешься сам себе не больше вот этакого морского светлячка. А в заливе Вологаспо во время отлива из воды показывается огромный затонувший город, неизвестно кем построенный. Дома и пирамиды в нем сложены из гигантских камней, каждый камень в человеческий рост, и обтесанные так гладко, и пригнанные так искусно, что между ними и ножа не просунешь. А в конце лета у мыса Франгот собираются в стаи королевские киты, огромные, словно фрегаты. И, если рискнуть пройти через китовую стаю, можно испытать незабываемое чувство. Представляешь, эти громадины плавают вокруг, не обращая на корабль внимания, а ты стоишь на палубе и с восторгом понимаешь, что они, эти плавучие горы – живые и почти разумные. И подобных чудес в мире не счесть, нужно только уметь их увидеть и оценить.       - Я очень хочу увидеть все это - и больше, - сказал Уильям.       - Увидишь, - уверенно заявила Даниэль. - У тебя обязательно получится.       Ночью решили спать по очереди. Даниэль объяснила Уильяму, как обращаться с компасом, как правильно держать курс, а обращаться с парусами он уже научился днем. Поэтому она спокойно оставила его у руля, а сама улеглась на дно лодки под кливером, накрывшись парусиновым чехлом, и уснула. Уильям же затих, и даже старался как можно тише поворачивать скрипучий румпель, чтобы не тревожить ее.       Ему казалось, что шлюпка живая. Она так и норовила взбрыкнуть, лечь на удобный для нее самой галс, и приходилось прикладывать кое-какие усилия, чтобы держать ее на нужном курсе. Это было совсем не тяжело, даже здорово. Чувствовать жизнь даже в этой шальной игре ветра и волн – это было просто необыкновенно. Он чувствовал почти такой же восторг, как тот, который охватил его прошлой ночью у костра. Но ему не хотелось снова будить Даниэль, тем более что она снова не сможет его понять.       Ночь шла своим чередом. Океан все светился, звезды медленно меняли свое положение на небе, ветер по-прежнему наполнял паруса. Уильяму казалось, что он один посреди бесконечной светящейся пустыни, и во всем мире нет больше ни одного человека, кроме спящей под чехлом Даниэль. Но это бескрайнее одиночество не пугало его. Наоборот, он готов был раствориться в этом огромном пустынном мире, стать его неотъемлемой частью, его живым продолжением. Он с восторгом смотрел на звезды, на океан, трогал ладонью теплые волны. Всюду ему чудилась непонятная жизнь, даже в фосфорной стрелке компаса, подрагивающей на тоненькой оси.       Даниэль проснулась сама. Уильям, если честно, даже забыл, что его вахта подошла к концу: созвездие Трезубца, которое Даниэль показала Уильяму перед тем, как лечь спать, встало прямо по курсу, а это означало, что было уже два часа ночи.       Она встала в полный рост, потянулась, потерла заспанное лицо и пробралась на корму. Ни слова не говоря, взяла у Уильяма компас, некоторое время смотрела то на светящуюся в темноте стрелку, то на небо, потом одобрительно закивала.       - Черт возьми, Уильям! Ты необыкновенно талантлив! Умудрился не сбиться с курса, ночью, и это в первый раз в жизни держась за румпель! Сдается мне, в своей прежней жизни ты был моряком.       - Вряд ли, - покачал головой Уильям. - Я бы почувствовал, что мне все это знакомо.       - Ладно, иди спать, - Даниэль сама взялась за румпель. - Приятных тебе снов, Уильям.       - Спасибо, - улыбнулся он. - Извини, не могу придумать, чего бы тебе пожелать.       И виновато развел руками.       - Пожелай мне удачи, - подсказала Даниэль. - Если не знаешь, чего пожелать, желай удачи. Удача, она всегда пригодится.       - Удачи тебе, Даниэль, - искренне пожелал Уильям. - Ты замечательная. Правда.       Даниэль, кажется, не заметила, что Уильям нарушил табу на комплименты. Или притворилась, что не заметила. Скорее, второе: в призрачном свете морских светлячков Уильям увидел, как губы ее тронула улыбка.       Он забрался под парусиновый чехол, еще хранивший приятное тепло ее тела. Твердый дощатый настил показался ему мягким песком. Какое-то время он смотрел, как Даниэль смотрела через визир секстанта на звезды, бормоча себе под нос какие-то цифры и морща лоб. А потом сон сморил его, и он провалился в спокойную тишину, наполненную неясными радужными образами.       Когда он проснулся, солнце уже поднялось над горизонтом прямо за кормой. Даниэль сидела у руля и клевала носом, мужественно сражаясь со сном.       - Иди спать, - сказал ей Уильям, тронув за плечо. - Иначе уведешь нас куда-нибудь в Вартанию.       - В Вартанию не уведу, - серьезно сказала Даниэль: похоже, она настолько вымоталась в неравном бою со сном, что напрочь утратила чувство юмора. - Вартания - в другую сторону. И плыть далеко.       - Я шучу, - на всякий случай пояснил Уильям.       - Шутишь? – пробормотала Даниэль. - Ах, да. Ты прав: надо поспать. Держи курс вест-зюйд-вест двести пятьдесят градусов, понял?       - Понял, - кивнул Уильям. - Иди спать. Приятных тебе снов.       - Спасибо, - сказала Даниэль и забралась под чехол…       К вечеру того дня уже стала чувствоваться близость оживленного порта: на горизонте то и дело появлялись и исчезали паруса крупных кораблей. Несколько судов поменьше прошли достаточно близко, но Даниэль решила не тратить время и силы на попытку приблизиться к ним.       - Во-первых, они идут в другую сторону, - пояснила она. - Во-вторых, за просто так нас никто не повезет. Платить мне им нечем, а работать матросом на вшивом купце мне совсем не хочется. Тем более, что матросом меня возьмут в самом лучшем случае: если только капитан окажется скопцом. Если же нет, я даже думать не хочу, на какую мерзость способны изголодавшиеся по женской ласке моряки. Да и вообще: с таким помощником, как ты, я на этой шлюпке могу хоть в Тремадор плыть. Океан тебя любит, Билли.       Ветер крепчал. Даниэль уверяла, что шторм им не грозит, но, тем не менее, утром следующего дня на море снова поднялась высокая волна, и шлюпка снова, как в первый день плавания, принялась раскачиваться, то ныряя в волну, то словно взбираясь на нее. Стоять во весь рост было уже невозможно, приходилось все время держаться за планширь или за протянутый вдоль бортов леер.       - Ну и болтанка! – почти восхищенно говорила Даниэль. - На корабле такого не ощутишь. Помилуй, Господи! Да я почти готова отблагодарить Орсона за то, что он выкинул меня в море на этой шлюпке.       Было заметно, что она просто храбрится, не желая показать Уильяму, что ей очень неуютно и, может быть, страшно. А Уильям старательно не подавал виду, что заметил ее истинное состояние. Если уж ей хочется казаться сильной, она имеет на это право. Она ведь и в самом деле сильная.       - Нет, Уильям, что ни говори, а ты точно был моряком, - заключила Даниэль, понаблюдав, как Уильям переносит качку, - Морской болезни у тебя и в помине нет, а значит, к болтанке тебе не привыкать. А где, как не в море, можно привыкнуть к качке?       - Если тебе так будет удобнее, то давай будем считать, что я был моряком, - сдался Уильям, - Хотя я в этом очень сомневаюсь.       Уже к вечеру на горизонте появилась длинная полоска суши.       - Майстра, - удовлетворенно сказала Даниэль. - Разрази меня гром, если это не Майстра.       И хлопнула Уильяма по плечу.       - Я же говорила, что мы доберемся! Уильям ничего не сказал. Если честно, он и не сомневался, что они доплывут.