Лебединая песнь ангела

      Холодный осенний вечер в полупустом доме, где некогда жила большая и дружная семья. Что может быть еще тоскливее? Только перспектива проводить там вечер за вечером и, слушая вздохи и стоны старого дома, предаваться невеселым мыслям. И именно поэтому Мэдисон Саттон так не хотелось туда возвращаться — это было место, где все еще витало эхо минувших дней. Она с удовольствием проводила время в своем книжном магазинчике, общаясь с редкими покупателями, и лишь после того, как на улицы города наползали сумерки, закрывала магазин и возвращалась в скромный двухэтажный коттедж на Харриман-авеню, где прожила уже более тридцати лет.       С тех пор как Лила уехала учиться в колледж, все вечера были похожи друг на друга. Мэдисон возвращалась с работы, помогала Виктории приготовить нехитрый ужин, после чего женщины, накрыв небольшой столик на кухне, за едой делились новостями и событиями минувшего дня. После, так же вместе, убирали со стола, мыли посуду и, пожелав друг другу спокойной ночи, расходились по своим комнатам.       Раньше миссис Саттон ненадолго задерживалась в гостиной — садилась в кресло у камина и читала какую-нибудь книгу. Порой кто-нибудь из девочек составлял ей компанию, но после того, как Лотта и Лила покинули родной дом, гнетущая тишина, разбавляемая лишь тиканьем старинных напольных часов, угнетающе действовала на женщину. Словно пытаясь укрыться от одиночества, она поднималась в свою спальню — единственную в доме комнату, где, кроме гостиной, был камин, и ее тут же окружали приятные сердцу воспоминания. Они были навеки запечатлены в черно-белых и цветных фотографиях, милых безделушках, неумелых детских рисунках или аппликациях. Кое-что бережно хранилось в старых альбомах средь листов рисовой бумаги; но некоторые, особо памятные снимки, были забраны Мэдисон в непритязательные рамки и выставлены на каминной полке.       Следуя ежедневной привычке, Мэдисон приняла душ, переоделась в шелковый пеньюар серебристо-розового цвета, затем, сев напротив антикварного орехового трюмо, заставленного разнообразными баночками с кремами, сыворотками и лосьонами, начала неспешно расчесывать густые, медного оттенка, волосы, пока те не засияли в мягком свете лампы под абажуром.       Затем произошло действо, знакомое каждой женщине без исключения — самое настоящее колдовство, ворожба над баночками, флакончиками и бутылочками, в которых таится секрет молодости. Этот ритуал Мэдисон соблюдала со всей строгостью: согревала крем, затем с помощью ватного тампона ловкими движениями втирала его по массажным линиям в лицо, шею, зону декольте… Все это занимало не одну минуту, ведь поддержание красоты требует времени и сил.       Последним штрихом было нанесение крема для рук. Выдавив щедрую порцию белой, благоухающей вербеной, субстанции, Мэдисон поднялась с места и, массируя ладони, принялась неспешно ходить по комнате. Сделав небольшой круг, она остановилась напротив каминной полки и, как и сотни раз до этого, стала рассматривать фотографии.       Взгляд женщины упал на черно-белый семейный снимок, сделанный в конце шестидесятых. На нем были запечатлены Олбрайты — элита Верхнего Ист-Сайда, пока еще в полном составе. Вот бабуля Олбрайт — хрупкая седовласая женщина с гордой посадкой головы и величественной, точно у королевы, осанкой. Некогда признанная красавица и балерина, Кобина довольно рано осталась вдовой: ее муж-банкир выпрыгнул из окна во время Великой Депрессии, оставив жену и троих детей на произвол судьбы. К счастью, миссис Олбрайт это не сломило. Она неплохо плела кружева, и это, вкупе со строгой экономией, помогло женщине заработать на кусок хлеба для себя и детей.       Эта старая женщина была главой семьи и, живя в доме старшего сына, властно управляла домом и прислугой и лично занималась воспитанием внуков, не доверяя столь важную миссию легкомысленной, по ее мнению, невестке. Бабуля Олбрайт, как называли ее домашние, всегда говорила то, о чем думала, не стесняясь в выражениях, даже если это могло кого-то шокировать. Ее острый язычок резал как бритва, обличая общественные пороки с высоты ее многолетнего житейского опыта. Именно бабуля Олбрайт привила Мэдисон хорошие манеры и вылепила из нее настоящую леди.       На себе одиннадцатилетней миссис Саттон поспешила не задерживаться взглядом. Рыжая, глаза словно навыкате, рот чуть приоткрыт, словно у недалекой; ноги худые, как палки. И вообще, вся какая-то нескладная. Бабуля Олбрайт не раз говорила, глядя на внучку, играющую в куклы: «Вот я была в молодости красива, от ухажеров отбоя не было… Дети у меня вышли чуточку хуже, ну, а внуки — ни то, ни се. Особенно наша Мэдди. И в кого она только такая? Тощий жеребенок, ей-богу!»       Миссис Саттон невольно улыбнулась. Тогда высказывание бабули ее здорово задело, но видела бы она ее сейчас! Мэдисон относилась к той категории женщин, которые с возрастом становятся только лучше, как хорошее вино. Грудь, плечи и бедра округлились и окончательно потеряли угловатость. Да и худоба с возрастом канула в небытие.       Вот и родители — Эндрю и Флавия Олбрайт, высокомерно взирающие в объектив фотографа. Отец — плотного телосложения мужчина с гладко зачесанными набок волосами и безвольным подбородком, занимал пост главного редактора издательства «Айлурос» около сорока лет, и в то же время являлся владельцем сети книжных магазинов «Золотые страницы». Со временем он завещал почти все Фрэнку, оставив лишь один магазинчик Мэдисон в качестве приданого. Фактически, он был женат на работе, и семье уделял крайне мало времени (за исключением тех моментов, когда ему требовалось произвести на кого-то впечатление примерного семьянина). Возможно, именно поэтому ее мать — высокая рыжеволосая женщина с тощей шеей и неуемной жаждой славы — тратила все свое свободное время либо на светские вечера, либо на разработку собственных моделей одежды, которые практически не имели успеха и подвергались жесткой критике бабули Олбрайт.       На это время находилось всегда… А на детей — когда получится. И как же Мэдди, самой младшенькой в семье, не хватало материнской любви и ласки! К тому же, девочка чувствовала, что мать откровенно пренебрегает ею, чувствовала ее разочарование. И от этого становилось чудовищно больно… И тогда Мэдисон убегала в мир, который подарил ей отец — мир книг, фантазий и вымысла, в котором она могла быть кем угодно, только не некрасивой девочкой.       Миссис Саттон всего лишь на мгновение ощутила то гнетущее чувство беспомощности и одиночества, преследовавшие ее в детские годы, но, решительно тряхнув головой, мысленно вернулась в тот день, когда было сделано фото. Тогда еще все были в сборе… И, самое главное, это был последний снимок с Каем, ее старшим братом.       Если малышка Мэдди в собственной семье считалась гадким утенком, то Кай был белой вороной. Между ними была пропасть в целых девять лет — слишком большой срок, чтобы стать оплотом друг для друга в мире благовоспитанности и снобизма. Именно эти качества были чужды Каю. Он вел себя не так, как полагается наследнику из уважаемой нью-йоркской семьи — отрастил длинные волосы, бороду и проповедовал пацифизм. «Занимайтесь любовью, а не войной» — твердил он, доводя родителей и бабулю Олбрайт до белого каления. Впрочем, сестричку свою он находил весьма забавной и, порой шутливо щелкая ее по носу, называл «поцелованной солнцем».       Пожалуй, это было и все, что она помнила о Кае. Летом 1969 года Кай отправился на фестиваль в Вудсток и не вернулся. О том, как сложилась его судьба, ничего не было известно, и после непродолжительных поисков Олбрайты попросту вычеркнули старшего сына из своей жизни, что показалось Мэдисон чудовищным и циничным. Не проходило дня, чтобы она не вспоминала брата, решившего отправиться навстречу своей мечте и жить так, как ему хочется, не озираясь на условности общества, которому он принадлежал по праву рождения, но не духовно. Иногда она видела сны, в которых Кай, словно герой фильма «Беспечный ездок», рассекал на «Харлее». Перетянутые банданой длинные русые волосы развеваются по ветру; за спиной — верная гитара. Свободный, как птица…       Полная противоположность Фрэнку.       Мэдисон скользнула взглядом по добродушному, круглому лицу среднего брата, который по сравнению с высоким и подтянутым Каем выглядел настоящим коротышкой. Плотный и коренастый, внешне он во многом был похож на отца, но, к сожалению, так и не смог унаследовать деловую хватку и предприимчивость Эндрю Олбрайта. После исчезновения Кая отец переписал завещание в пользу Фрэнка и передал ему все дела, отправившись на заслуженный отдых. Неизвестно, как бы с этой ношей справился новоиспеченный наследник, если бы не его предприимчивая жена Синтия, обладающая хваткой и толковостью маркитантки. Ушлая и властная, она не только смогла женить на себе закомплексованного толстячка с редеющей шевелюрой, но и стать при нем серым кардиналом, де-факто управляющим сетью магазинов и владеющим контрольным пакетом акций издательства «Айлурос». Мэдисон откровенно недолюбливала Синтию — худощавую блондинку с крупными чертами лица, но поддерживала с ней и Фрэнком связь, традиционно обмениваясь открытками на День Благодарения и Рождество.       Взгляд Мэдисон скользнул дальше и остановился на фотопортрете темноволосого мужчины, открыто улыбающегося в камеру — ее любимого мужа, родственную душу — Патрика Саттона. Улыбнувшись, женщина взяла рамку с фотографией в руки и села на кровать, легонько проводя кончиками пальцев по холодному стеклу. В сердце тут же разлилось приятное тепло от нахлынувших воспоминаний.       Окружающие Мэдисон люди не верили, что их с Патриком союз продлится долго. Причины выдвигались самые разнообразные, но ключевым фактором была все-таки разница в возрасте. Когда Мэдди впервые встретила Саттона, ему было тридцать семь, в то время как она сама едва достигла совершеннолетия. Но, несмотря на все предрассудки, это не помешало им полюбить друг друга и создать семью.       Мэдди помнила, как впервые увидела его. В дверь позвонили, и она, сбежав вниз по лестнице, поспешила открыть. Девушку обдало порывом холодного ветра, взметнув рыжие пряди, а он шагнул через порог сквозь мутную пелену январской метели. Его черные волосы и плечи серого шерстяного пальто были чуть припорошены снегом, но улыбка вошедшего согрела Мэдисон, подобно солнцу. И она сразу же влюбилась по уши — так глупо и, казалось бы, безнадежно… В тот момент девушка знала о незнакомце только то, что он пришел к ее отцу по очень важному делу — и то, ему пришлось дважды повторить свои слова, прежде чем Мэдисон все-таки проводила его в кабинет. Могли бы они представить, что эта встреча станет отправной точкой для чего-то большего?       Несколькими неделями позже Олбрайт-старший пригласил Патрика разделить с ними ужин, и тогда Мэдисон в очередной раз смогла убедиться в том, настолько мистер Саттон остроумен и талантлив. От отца она узнала, что писателю удалось заключить контракт с издательством, и теперь все эксклюзивные права на публикацию романов Патрика принадлежат «Айлурос». Она жадно ловила каждое слово мужчины, хотя не могла найти в себе смелости завязать с ним непринужденную беседу. Когда он за столом обращался к ней с каким-то вопросом, она давала односложный ответ и тут же заливалась краской, потупившись в тарелку.       Конечно, Мэдди не упустила случай ознакомиться с произведениями мистера Саттона. Это была в основном фантастика, мистика и легкие триллеры, будоражащие воображение. Сама девушка предпочитала классику, но романы Патрика открыли для нее новый, неизведанный мир. Путешествия во времени, стычки с космическими пришельцами, высадка отважных исследователей на Венеру — все это так захватывало, что Мэдисон не могла оторваться от книг своего кумира, зачитывая некоторые экземпляры до дыр.       Как-то раз они встретились в книжном магазине, где Мэдди подрабатывала на летних каникулах, и Патрик, после обмена любезностями, пригласил девушку в кафе. За чашкой кофе он рассказал ей о своей семье: об отце, прошедшем Вторую мировую; о матери, родившейся в семье плантаторов — выходцев из Мексики, обосновавшихся на юге Калифорнии; о младшей сестре, решившейся в двадцать лет принять постриг… Минуты плавно перетекали в часы, а Мэдди с жадностью слушала Патрика, позабыв о кофе. Им было легко и комфортно в обществе друг друга, так что девушка тоже разоткровенничалась и поведала ему о Кае, о матери, о бабушке, и о взращенных комплексах по поводу собственной внешности.       Патрик внимательно выслушал каждое слово, не отрывая от нее задумчивого взгляда карих глаз, а затем прочитал по памяти стихотворение одного русского поэта, последние строки которого накрепко врезались в память Мэдисон:

А если это так, то что есть красота И почему её обожествляют люди? Сосуд она, в котором пустота, Или огонь, мерцающий в сосуде?

      «И в вас есть этот огонь, мисс Олбрайт, — произнес он тогда, — самое настоящее пламя, пылающее в сердце и отражающееся в глазах… А все прочее — просто предрассудки».       И эти слова дорогого стоили.       После этого случая встречи в кафе участились. Патрик, к смущению и удовольствию Мэдисон, не скрывал своей заинтересованности по отношению к ней. Заливаясь румянцем, девушка спешила на «свидания», предвкушая очередную задушевную беседу в обществе мистера Саттона — черту он не переходил, их отношения имели чисто дружеский характер. Они могли болтать о чем угодно: о погоде, книгах, научных открытиях, музыке, искусстве во всех его проявлениях… И в одну из встреч Патрик поделился с Мэдисон со своей потаенной болью — поведал о своей жене, Энни Саттон-Ламонт, погибшей в авиакатастрофе чуть более десяти лет назад.       Он был свидетелем этого ужасного события: железная птица, в которой находилась его жена и еще полторы сотни пассажиров, поднялась в небо, но из-под крыльев вдруг повалил черный дым, и самолет, потеряв управление, камнем рухнул вниз на глазах у провожающих… Никто не выжил.       Патрик обезумел от горя, замкнулся в себе, запил. Катился по наклонной, и едва не оказался на самом низу социальной лестницы, пока не случилось нечто совершенно необъяснимое: Энни явилась ему во сне с требованием взять себя в руки и снова научиться жить, пообещав, что когда-нибудь он ее снова найдет. Саттон внял доводам Энни: начал посещать психотерапевта, снова занялся писательством, издал книгу, и вскоре жизнь его вошла в прежнее русло. Но о том, чтобы снова жениться, он и мысли не допускал.       Время шло, встречи Патрика и Мэдисон становились все чаще, и однажды он признался, что уже не представляет своей жизни без этих встреч. «Ты растворена в воздухе, которым я дышу», — утверждал он, держа ее руки в своих, и от счастья голова девушки шла кругом. Между ними была особая, духовная связь, ее сила стала понятна им обоим после вынужденной разлуки.       Патрику необходимо было отправиться на писательскую конференцию в Атланту, и перед отъездом он дал девушке клятвенное обещание вернуться к ней к Рождеству. Саттон сдержал слово, и появился на пороге дома Олбрайтов ранним рождественским утром, когда еще только серело. Даже снежный буран, из-за которого были отменены все авиарейсы, не воспрепятствовал этому. Патрику пришлось добираться до Нью-Йорка своим ходом: на взятой напрокат машине, в фургончике хиппи, в кабине снегоуборочной машины и даже на своих двоих.       Мэдисон отчетливо помнила те долгие часы. Помнила томительное ожидание в девичьей спаленке, кровать, застеленную клетчатым пледом, и саму себя, свернувшуюся калачиком с книгой в руках. Она провела всю ночь в состоянии полусна-полубодрствования: то ненадолго забывалась в легкой дремоте, то тут же пробуждалась от малейшего звука.       И все-таки Мэдди дождалась. Едва увидев в окно знакомую фигуру на крыльце, она сломя голову бросилась вниз в чем была — в халате и тапочках. И в тот же день Патрик сделал ей самый лучший подарок на свете — предложил стать его женой. Конечно, родители были не в восторге, но приняли выбор дочери и дали свое благословение на брак.       А потом родилась Вики, названная в честь матери Патрика. Ее фото в годовалом возрасте тоже стояло на каминной полке. Малышка бесстрашно взирала на окружающий мир, широко распахнув зеленые, как у матери, глаза. Патрик в малышке души не чаял, с рук ее не спускал, холил и лелеял молодую жену. Но все-таки его любимицей была Лотта, поздний и нежданный ребенок.       Ее появление было окутано ореолом мистики. Как-то раз, проснувшись, Патрик рассказал Мэдисон удивительный сон: якобы ему явилась Энни и сообщила, что они скоро встретятся, как и было обещано. Это не на шутку встревожило женщину, так как такие сны могли пророчить скорую смерть. Но не тут-то было. Буквально через пару дней Мэдисон с удивлением обнаружила, что ждет ребенка. Муж сразу же решил, что это сбывается пророчество Энни; и когда Лотта появилась на свет, Патрик захотел назвать новорожденную именем первой супруги, но Мэдисон, привыкшая к причудам мужа, на этот раз воспротивилась, и после недолгих споров малышку назвали Шарлоттой Энн Саттон.       Патрик любил проводить время с Лоттой, сажая ее на колени и рассказывая ей истории об Энни. Он и правда верил в реинкарнацию, но Мэдисон не разделяла этих его убеждений. Как и полагается мудрой жене, она относилась к его мыслям с благостным снисхождением — вреда от этого все равно никакого нет.       Но семейная идиллия, к сожалению, длилась недолго: у Патрика начались серьезные проблемы со здоровьем. У него была целая серия сердечных приступов, повергшая в панику всю семью и надолго приковавшая отца семейства к больничной койке. Болезнь Патрика как раз-таки и подтолкнула Вики к мысли о поступлении в медицинский колледж. После окончания школы она подала документы в соответствующее учебное заведение, горя желанием получить профессию фармацевта, но, увы, судьба распорядилась иначе. Конечно, Вики поступила, куда хотела, даже получила грант, но так и не успела закончить первый курс. И причиной тому стала беременность — нежданная, как гром среди ясного неба.       Мэдисон никогда не забудет, как Вики вбежала к ней в комнату вся в слезах — напуганная, растерянная, доведенная до отчаяния. Давясь рыданиями, словно свинцовыми шарами, она поведала матери о своем позоре (да, старшая дочь считала беременность позором), не зная, что же ей теперь делать. Ответ матери был строг и категоричен: рожать. Никаких абортов. Да, Мэдисон тоже пребывала в расстроенных чувствах, но понимала всю глубину ответственности, и потому не позволила эмоциям взять верх над разумом.       На вопрос, кто же является отцом будущего ребенка, Вики отвечала угрюмым молчанием, но Мэдисон все-таки удалось вызвать дочь на откровенность, и та поведала ей все, что женщина хотела бы знать. Она была готова к любому раскладу, но только не к тому, что Вики забеременела от школьного учителя химии, в которого была давно и безответно влюблена. К тому же, дочь наотрез отказывалась сообщать мистеру Торнтону о своем положении, и на любые доводы матери отвечала с такой яростью, что Мэдисон, опасаясь за здоровье ее и ребенка, сочла благоразумным уступить.       Когда новость сообщили Патрику (ведь шила в мешке не утаишь), он снова схлопотал сердечный приступ, да такой, что надолго попал в больницу и даже пробыл пару дней в коме. Эта ситуация еще больше усугубила и без того подавленное состояние Виктории. Она бросила колледж и днями сидела в своей комнате, стыдясь своего положения и предаваясь депрессии. Девушка посыпала голову пеплом и обвиняла себя в том, что отец едва не умер из-за ее проступка. Мэдисон всерьез опасалась за здоровье ее и будущего ребенка, и потому старалась не упускать дочь из поля зрения.       Впрочем, Патрик пробыл в больнице совсем недолго. Он почувствовал прилив сил, выглядел бодрее, чем обычно, и даже начал новый роман на волне вдохновения. Мужчина творил с каким-то упоением, часами напролет просиживая за печатной машинкой. За ней же он и умер, едва успев дописать свое творение. Таким Мэдисон и нашла его — уронившего голову на только что отпечатанные страницы.       После похорон женщина нашла в себе силы прочитать последний шедевр мужа — роман «Революция в аду», и, до глубины души проникнувшись историей главной героини по имени Сафо, решила отнести его в издательство и передать прямо в руки Фрэнка. Книгу опубликовали крайне ограниченным тиражом, но Мэдисон и того было достаточно, чтобы почтить память почившего супруга.       Вскоре после смерти Патрика Вики родила девочку, которую нарекла Лилой. И, как бы угнетенно она не чувствовала себя во время беременности, стоило ей, обессиленной, взять на руки сверток с орущим младенцем, как произошло чудо, и молодая женщина обрела смысл жизни. Виктория посвятила дочери всю себя, и все-таки смогла закончить колледж, но уже по специальности лаборанта. Отец, которого она так любила, умер, и все ее чаяния стать фармацевтом умерли вместе с ним. Виктория стала замкнутой и раздражительной, уделяла мало внимания уходу за собой, и жизнь ее отныне завертелась вокруг дочери и опостылевшей лаборантской в местной больнице. Работа — дом, дом — работа — вот и вся жизнь. Из-за этого сердце Мэдисон постоянно ныло.       Ну, а Лила… Лилу миссис Саттон просто обожала. Живая, активная, неунывающая, шаловливая, — полная противоположность матери, она наполняла этот дом жизнью. Теперь Лила жила в кампусе, и за все это время приезжала домой только дважды. Ей нравилось окружение ровесников, нравилась яркая, студенческая жизнь, нравилось быть в центре внимания парней, но и о Тео она не забывала, ежедневно обмениваясь с ним сообщениями.       «Бедняга, — подумала Мэдисон с легкой улыбкой, — он влюблен в нее по уши. А Лила знает это и вьет из него веревки, как самая настоящая кокетка. Интересно, как сложится ее судьба? Хочется верить, что она не повторит судьбу матери».       Лотта… Ее младшенькая. Мэдисон взяла в руки вырезку из глянцевого журнала и провела кончиками пальцев по фото, сделанному в рамках фотосессии для Vanity Fair. Каштановые волосы, небрежно перекинутые через плечо, широкая улыбка, смелый взгляд в объектив… Кто бы мог подумать, что ее крошка Лотти достигнет подобных высот? Олбрайты наверняка бы гордились своей внучкой. Карьера идет в гору, жених недурен собой, богат и буквально готов носить ее на руках… Но, стоило приглядеться — и в глазах ее можно было заметить тоску певчей птички, заключенной в золотую клетку. Материнское сердце не обманешь: Мэдисон чувствовала растерянность дочери, но та никогда не жаловалась. Она ведь сильная — гораздо сильнее Вики, и Мэдисон была уверена, что обе ее дочери обязательно найдут выход из замкнутого круга, ведь девочки Саттон умеют любить. Их отличают верность, склонность к самопожертвованию и самоотречению во имя любви. А как же иначе? Они впитали их с молоком матери.       Мэдисон забралась в постель и откинулась на подушки, ощутив накопившуюся за день усталость. И в тот же миг в голове всплыл вопрос: «А кто же я сама?»       «Вдова, — последовал ответ самой себе. — Еще не старая, но уже и не молодая, хотя многие дают мне не больше сорока семи лет. Мужчины все еще обращают на меня внимание, и это, безусловно, льстит. Но впускать кого-нибудь еще в свою жизнь я не намерена. Недаром говорят: «Бог создал его, а потом разбил форму». Таким был и Патрик. И пытаться найти ему замену — кощунственно».       Подумав так, Мэдисон потянулась, выключила светильник на прикроватном столике, и закрыла глаза. По щеке тут же скатилась одинокая слезинка.       — Почему ты мне никогда не снишься? — прошептала она едва слышно, обращаясь к почившему супругу, и тут же погрузилась в крепкий сон без сновидений.