Страх.

У Юлика спектрофобия. Он ни разу не видел себя в отражающей поверхности. Ни на камерах своего телефона в фронтальном режиме, ни в отражении экрана телевизора. Его пугает то, что там может быть. Парень сидит в темноте долгое время, пока не захочет вывалить свою тушку из душного помещения. Он не может один. Ему помогает Даня, у которого тоже есть фобия. Ахлуофобия. Кашина пугает даже та темнота, что скрывается в углу комнаты. Его квартира освещена сотнями ламп, и во многих углах стоят зеркала. Он сидит у зеркал до тех пор, пока Онешко не звякнет, в сотый раз моля прийти к его дому. Даня без лишних вопросов идет и ждет друга под окном столько, сколько надо. Пусть час или два. Разве не на этом основывается дружба?

***

— Дань… — хриплый голос заставляет вздрогнуть, а ком в горле мешает ответить свое постоянное «да?». — Выхожу… — рыжеволосый уже знает, что нужно его другу. Другу. Глупо называть человека, с которым ты близко настолько, что даже спишь с ним. Иногда. В одной кровати. В объятиях. В сильных теплых руках. Данил опускает телефон перед собой и уже готовится нажать на красную кнопку, как слышит несвязное бормотание и резко прикладывает телефон обратно к ушной раковине, намереваясь услышать еще что-то. Ответа не последовало. Оба сидели в тишине, но мысленно уже в сотый — если, конечно, не в тысячный, — раз пообщались на все возможные темы, которые только и могли быть в этом страшном мире. — Знаешь, Дань… Не приезжай ко мне больше… — и сейчас сердце разорвется на миллиарды кусочков размером с песчинку. Если это сердце еще не сгнило под ребрами Кашина. — Грустных людей никто не любит, это аксиома. … Идут гудки. Больно. «Не приезжай ко мне больше».

Я спился как сука в свои восемнадцать,

Парень с начала «расставания» выпивает. Боль угасает с каждым глотком алкоголя. Но на утро все становится хуже, чем есть. Тебе оно не надо.

Память, что ныне как пепел и дым,

Пепел. Прах. Смерть. Дым. Сигареты. Смерть. После такого и думать о другом не хочется. Поскорее бы случайно упасть с карьера и утонуть, пока твои конечности сводит от ледяной воды, а ты задыхаешься грязной жидкостью, смешивая со своей кровью. Или упасть на самолете, притворившись спящим. Разбиться о землю с таким громким криком, что уши режет. Чтобы переломало все кости. До двести шестой. Вся эта физическая боль слишком проста для такой душевной. Так видит Кашин. Он слишком хорошо видит.

Если бы шанс мне выпал тогда, Я б тебя никогда не любил.

Слишком поздно говорить «нет, остановись». Он по уши влюблен в этого кареглазого мудака со спектрофобией. Тупая привязанность. Он бы мог порезать вены или спрыгнуть с крыши. Но рыжеволосый просто сидит и смотрит на фотографию. Он спер ее еще давно, когда Юлия не было дома. Они были вместе. У Дани развивается еще один страх. Страх потерять близкого человека. И имя этому страху — «любовь».

***

— Ты меня, вообще, слушаешь, придурок? — за словами следует легкий удар в затылок. Не больно, но в горле теперь жжет. — А?.. — все, что смог выдавить из себя парень, слегка не понимая всю проблему ситуации. — Ах, да, я же забыл, ты у нас сидишь в своем мирке, — ехидно произносит старший. «Если бы он был…» — проносится в пустой голове сонного парня. А и правда, этого мира давно нет. Чувство невесомости нападает на уставшее за ночь тело младшего. Будто он оказывается в этих сильных теплых руках. Снова. Хотя, так и есть. Они все еще вместе. Никто никого не бросал. Никому это и не надо. Уйдет один из них — погибнут оба. В одиночестве. В страхе. Упав в море своего поганого страха, пока он не добьет. Это был сон? Кажется, да. А может и видение. … Я люблю тебя, Юль. Я тебя люблю сильнее, дурачок. Разве не на этом основывается любовь?