One day

Смотря на свою жизнь с высоты прожитых лет (да, целых двадцать пять), Воншик осознавал, насколько он вырос в профессиональном смысле. Он больше не был неопытным, незрелым парнем, он писал хорошую музыку, неплохо зарабатывал и по-настоящему был увлечён своей работой. Но он не был счастлив, и каждую ночь осознание сего факта не давало ему спать. Казалось бы, у него есть всё, чего он хотел, его мечты исполняются одна за другой, а всё равно что-то гложет изнутри, что-то даёт не спокойно жить, образовывая в груди огромную чёрную дыру, которая поглощает всё, что попадётся. И как с этим жить, Рави не знал. Он никогда не позволял чувствам взять верх над разумом. Даже будучи молодым, Ким Воншик понимал, что это не самый лучший выход. Лучше сразу отрезать, чтобы не зайти слишком далеко. Пусть не печальный опыт, а трезвый расчёт, но всё же дал ему понять, что не стоит обжигаться, загораться и сжигать себя несбыточными надеждами, мечтами и чувствами, которые ни к чему не приведут. Проще потерпеть немного, задавить чувства в зародыше, чем потом не знать, куда себя деть от душераздирающего крика, который так и рвётся наружу, но никогда не бывает озвучен. Всё лучше разбитого сердца. Но. Есть Хакён, которому совершенно по барабану, что Воншик установил для себя рамки и держится на тщательно сформированных предохранителях. Хакён делает, что захочет, Хакён ничего не скрывает, потому что... а зачем? Живём один раз, и проводить свою и без того короткую жизнь в постоянных мучениях он не намерен. Хакён не умеет обижаться, не умеет сдаваться и не умеет проигрывать. Он словно хищник, который испытывает свою жертву раз за разом, скрываясь под маской невинной овечки. Хакён всегда знает, чего он хочет. Хакён всегда добивается того, чего он хочет. Пусть на это уйдёт немного больше времени, чем он планировал, зато результат всегда будет стопроцентным. У Воншика своя студия, свой альбом, целый репертуар сочинённых песен, некоторые из которых оценены по достоинству огромной аудиторией. У Воншика собака, которая, как казалось на момент приобретения, создаёт уютную атмосферу и скрашивает одиночество. Она и правда скрашивала. Первые три недели, пока Воншик свыкался с мыслью, что теперь под ногами будет постоянно что-то крутиться. Ондони сразу полюбил своего хозяина и защищал его даже от собственных мемберов. Но только не от Хакёна. Не подпуская особо никого из знакомых, маленький бульдог ластился к лидеру, словно зная, что этому человеку можно доверить не только чесать собственное пузо. И словно хотел доказать это своему хозяину. А Хакён... Хакён любил его (не пса, хозяина). Воншик это чувствовал. Чувствовал, отталкивая хёна, который постоянно лез обниматься, неважно, на сцене или за её пределами, неважно, ради фансервиса или ради собственного удовлетворения. Чувствовал, кривясь, когда ему улыбался самый красивый человек на свете. Нет, он не должен. Не должен поддаваться. Не должен дать этому всему продолжиться. Воншик продолжал сдерживать натиск, в то время как дыра в груди расширялась, словно готовясь поглотить и самого Воншика. Тишина становится просто невыносимо давящей, поэтому он не расстаётся с наушниками. От вида рабочего компьютера неимоверно мутит, ноты не складываются в мелодию, слова разбегаются. Всё рушится. Всё то, что Воншик строил долгие годы, грозит развалиться в одно мгновение. Тем временем Хакён всё чаще появляется в поле зрения, всегда такой улыбчивый, всегда такой весёлый, что иногда кажется, будто всё его существо окутано неким свечением, которое отгоняет любую склонность к депрессии. Хакён появляется в студии, играет с воншиковским псом и незаметно переходит ту черту, за которую Воншик не пускал никого. И ему не остаётся ничего, кроме как сдаться. Хакён внимательный, Хакён понимающий, Хакён заботливый, Хакён благодарный, Хакён идеальный. Воншик понимает это, когда всего на секунду разрешает себе посмотреть на него по-другому, так, как не смотрел ни разу до этого момента. Секунда, кажется, длится вечность, или же Воншику просто хочется, чтобы она длилась вечность. Всё то, что он выносил один, теперь делится на двоих, и жить становится легче. Дыра в груди зарастает медленно, но зарастает, потому что Хакён делает для этого всё возможное. Пусть даже сам того не зная, он вселяет в Воншика новые жизненные силы. Возвращается вдохновение, и чёрные кружочки в старой нотной тетрадке становятся новой балладой, слова к которой рождаются сами по себе. Воншик чувствует тепло, которого ему не хватало раньше, и с каждой проведённой вместе секундой всё больше боится снова остаться один, боится потерять ту невидимую ниточку, которая связывает его с нормальным существованием, боится снова остаться в тишине. А Хакён не боится. Он теснее прижимается к Воншику по ночам, потому что согласился делить с ним одеяло, а мёрзнуть - не царское это дело. Он тихо сопит Воншику в шею, немного щекоча того. Он смешно болтает во сне, вызывая улыбку. Он болтает ногами на высоком барном стуле, ожидая воншиковского завтрака. Он играет с Ондони и улыбается Воншику так, как никому. Воншик же крепче сжимает его ладонь, зная, что Хакён точно никогда не отпустит его. Никогда.