Ночь
4 июля 2017 г., 09:26
В палате царит полумрак. Ровные гладкие стены, отполированные полы, маленькое окошко, одиноко стоящая у стены возле него кровать, тусклая лампа. Всё походит на камеру какого-нибудь арабского диктатора, ожидающего казни. Лидер пикета лежит на кровати, смотря пустым взглядом на приближающиеся чёрные тучи. Его руку обработали и забинтовали, не видно даже кровавых подтеков. Возле кровати валяется его медкарточка. Видимо, он скинул её с кровати, несмотря на то, что находится не в лучшей форме. Я успеваю разглядеть его номер – М-1033. Взяв стул, я сажусь рядом с его кроватью.
— Капитан И-7664. — представляюсь я. — Я руководил вашей поимкой сегодня вечером.
Другой бы в этой ситуации начал бы кричать и брызгать слюной в порыве ненависти, увидев своего врага. Он же остаётся спокойным.
— Ваш личный номер М-1033. — продолжаю я. — Год и три месяца вы числились как пропавший без вести из сиротского приюта номер П-78114, а после попавший на Нижний Уровень. Вы знали, на что идёте? Вы что-то планировали сделать с этими людьми? Откуда у вас возникла идея пропагандировать антигосударственную программу?
Он молчит, словно не замечая меня. Его взгляд уставлен в отвратительное серое небо, отдающее горьким свинцовым привкусом.
— Вижу, вы не хотите говорить. Понимаю, перед казнью многие впадают в глубокую депрессию, но я всё-таки хочу знать, что вы планировали. Какой теракт, какой погром. Я хочу знать всё!
***
Прости меня, Пётр. Я не оправдал твоих ожиданий. — А что? — отвечаю я вопросом на вопрос. — Что ты хочешь узнать от человека, отказавшегося от своего номера? — Как что? Вы были объявлены врагом Нового Государства. Иначе и быть не могло. Я уже имел дело с религиозными фанатиками на Ближнем Востоке и в Африке. Вы просто обязаны были спланировать что-то противоправное. Иначе и быть не могло. — Неужели я слышу сомнение? — Я наконец поворачиваю к нему голову. Вот он, прожженный герой войны. И что-то мне подсказывает, что он этим не слишком доволен. — Скорее любопытство. Я привык знать врага в лицо. — Ну вот, вы знаете меня в лицо. Что теперь? — Ты собирал вокруг себя сотни людей и вещал им то, что не является истиной. Зачем? — А разве может быть какая-то причина для просто доброго поступка? — Что ты хочешь сказать? — В людях больше нет добродетели. Они не видят дальше своих номеров, денег и государственной пропаганды. Мы разучились быть людьми. — Ты несешь чушь. — Капитан встаёт с места, стараясь ещё больше возвыситься. Куда тебе? — Человек всегда человек. Мы – биологически и ментально развитые разумные животные... Тут меня пробивает приступ смеха. — Что смешного? — удивляется он. — В том-то и дело, что мы животные. Животные, какими вас считают Государство, окружающие люди... Даже ты. Я пытаюсь дружески похлопать его по руке, но тот внезапно перехватывает мою руку и берет на излом. — Так не говорят с военными офицерами. — шипит он. — Ещё одна такая выходка, и на казнь ты поедешь на этой самой кровати. Он отпускает мою руку, а я перевожу взгляд в окно. — Ты судишь о том, чего не понимаешь. — вздыхаю я. — Ты привык мыслить штампами, стереотипами, всем, что тебе навязали. Для тебя человек, близкий к богу априори враг. Ты разучился мыслить сам, смотреть на вещи с разных сторон. Разве не это отличает человека от животного? Он вмиг умеривает свой пыл и садится обратно на стул. — Послушай, — продолжаю я. — Знаю, ты мне не поверишь, но я скажу чистую правду. Я ничего не замышлял против Государства. Я лишь хотел помочь нуждающимся людям. Ты же видел их, верно? Они выглядели счастливыми. Капитан молчит. — Старик, спасший меня от смерти, упокой Господь его душу, показал мне, что значит творить добро. Бескорыстное добро, что шлет нам бог свыше. Разве не этого так не хватало миру? — У мира было всё, но он это отвергал. — Что плохого в том, что люди просто хотят оставаться сами собой? Они не хотят быть частью системы, что отнимает имена, назначает их на работу против их воли, а за неповиновение лоботомирует. Ты не видел всего этого. Ты убийца. Для тебя человек – это просто мясо. Будь то мясо, что надо отправить на убой, или то, что надо расстрелять. Ты не видел лиц голодающих неделями людей. Ты не видел, как родители вырезали языки собственным детям, чтобы прокормиться. Ты не видел, как люди замерзали холодными зимними ночами у потухшего костра, а трупы их уже на следующий день растаскивали крысы. Ты не видел, как человек теряет себя. Я видел всё это. И бог мне судья, но я сделал за три месяца для потерявших всё людей больше, чем всё ваше государство за двести лет. Капитан выглядит немного потерянным. Его взгляд устремлен в пустоту. — Ты говоришь как люди Старого Мира. — нарушает он молчание наконец. — Почему эта речь кажется мне такой... Привычной... Все эти упоминания несуществующего бога... — Я дал людям понять, кто они. Позволил им по-новому взглянуть на мир. И тебе ещё не поздно... — Нет! — Он резко поднимается со стула и уходит в дальний угол комнаты. Несколько секунд он бродит из стороны в сторону. За окном ударяет молния, слышится звук барабанящего по подоконнику ливня. — Я понимаю. Тебе тяжело это принять. Им тоже было тяжело по началу... — Я никогда, никогда не стану таким дикарем, как ты! — резко возражает он. — Ты судишь о том, чего не понимаешь. Быть может, стоит взглянуть на ситуацию с другой точки зрения? Капитан прекращает бродить. — Ты знаешь, у меня есть дочь... — говорит он с раскаянием. — Я не хотел, чтобы с ней что-то случилось. Я не хотел, чтобы она стала одной из вас, религиозных фанатиков, не видящих никого, кроме своего бога. Она не моя родная дочь, по я всё же люблю её... — Это был бы её выбор. Стать кем-то или не стать. А в итоге она станет такой, какую должность ей предпишут. Ни больше, ни меньше. Капитан смотрит в окно. — Если этот твой бог есть, почему он не заступился за тебя? Почему не спасёт тебя от казни? — Мне уже всё равно, что случится с моим телом. Это лишь оболочка. После смерти моя бессмертная душа вознесется туда, где ей самое место, вдали от всего этого... К объятия моего бога... — На некоторое время в комнате повисает пауза. — Ты знаешь, я когда-то любил одну девочку, и продолжаю любить. Я лишь надеюсь, что с ней всё будет хорошо, когда начнётся буря. Он смотрит на меня. — Буря? Я смотрю на него в ответ. — Ты знаешь, какой основной принцип нашей веры? — спрашиваю я. — Смирение и покаяние. То, что я хотел сегодня донести до прихожан. "Если тебя бьют по правой щеке, подставляй левую. Когда в тебя кидаются камнями, кидайся в ответ хлебом. Молись за врагов своих. Благословляй проклинающих тебя." Что бы ни случилось, кровь не должна пролиться... Теперь уже слишком поздно... Капитан выглядит шокированным. — Но мы же убили всех твоих... Этих... Прихожан... — Вы можете убить человека, сто человек, двести, тысячу, миллион, но вам никогда не убить идею, как бы вы не старались. Конечно, в новостях об этом не скажут, но поверь мне, цепная реакция уже запущена. Будет война, и очень скоро. Ведь ещё один принцип моей веры: "Давайте, и дастся вам. Какою мерой измеряете..." — "...такою отмерится и вам..." — заканчивает фразу капитан, садясь на стул. — Что же я наделал... Я снова хлопаю его по плечу. В этот раз он не сопротивляется. — Все мы грешны, и цель нашей жизни – заслужить прощение. И тебе ещё не поздно. Я достаю из-за пазухи разорванного балахона пожелтевший комикс и протягиваю капитану. — Я не жду, что ты поймёшь меня. Решать тебе. Несколько секунд капитан непонимающе смотрит на меня, затем на книгу, снова на меня, а после, словно нехотя, принимает её из моих рук и прячет за пазуху. — Иди... — говорю я с облегчением. — Для меня уже всё решено. Скажи своей дочери, что любишь её. Ведь это самое прекрасное, что может дать нам бог... Капитан поднимается, несколько секунд смотрит на меня с сожалением, а после отдаёт мне честь и чётко отмеренным шагом спешит к выходу из палаты. У самой двери он останавливается. — Ты сказал, что у тебя больше нет номера. — говорит он. — Так кто же ты теперь? — Михаил. — вздыхаю я. — Как архангел. Постояв ещё пару секунд, капитан покидает палату. Я снова остаюсь наедине с небом, которое постепенно покидают свинцовые тучи, оставляя лишь едва видимую сквозь городской смог россыпь белоснежных звёзд на чёрном бархате ночи. Я закрываю глаза. Звёзды ждут меня.***
По пути в отель я всё не могу выкинуть из головы наш с Михаилом разговор. Бог, грех, прощение... Всё это выглядит таким чуждым мне, и в то же время привычным, будто я всегда знал это, а потом забыл. В самолёте, везущим меня сквозь утреннее небо в родной А-3, я проверяю свой счёт в банке. Пополнение на полмиллиона кредиток. Давно уже хотел купить дочери новый компьютер, но почему-то я не ощущаю радости. Наоборот, на меня словно что-то давит, наваливается всем весом. Не только все, кого я уничтожил сегодня. Ещё тогда, во время Последней Войны. Я понял то, чего никогда не понимал до этого. Я не делал благое дело. Я убил их. Убил всех до единого. Оборвал их жизни в одно мгновение, оправдывая себя жаждой справедливости и приказами свыше. Но я не заметил, как стал частью этого, как это стало смыслом моей жизни. Чтобы отвлечься, я включаю в комлинк наушники, настраиваюсь на частоту местного радио. —...Нижнего Уровня сегодня прогремели первые взрывы. Местные сообщают, что группа экстремистов начала сбивать камнями беспилотники, доставляющие припасы. Также сообщается о нападениях на патрули... Внезапно слышится какое-то скрипение, на пару секунд в эфире лишь белый шум, а после включается сеанс классической электронной музыки. Как же я её ненавижу. А ведь в школе я слышал, что когда-то люди делали музыку с помощью инструментов, которые приходилось держать двумя руками, а иногда и вообще переносить на сцену в несколько приёмов. Они выходили вместе и устраивали концерты. Как сейчас, но я уверен, тогда это было... Душевнее... Выключаю радио и смотрю в окно. А ведь Михаил смотрел на небо с надеждой. Словно видел там своего бога. Вот я смотрю на небо. И где этот бог? Где тот, кого он так любил, как самого себя? Нету бога! Всё, точка. Вид из окна постепенно становится невыносимым, и я отворачиваю голову. Это всё какой-то бред. Или нет? Или это я стараюсь убедить себя в этом? Рука сама собой ложится на подаренную мне книгу. Пару минут я сижу без движения, словно пытаясь что-то прочувствовать от неё. Это настоящая реликвия! Прямо здесь, у меня в руках! Наконец, спустя какое-то время, я достаю её из-за пазухи и открываю. Полёт проходит незаметно. Я и не успеваю сообразить, как уже оказываюсь в аэропорту города А-3. И всё то время, что было проведено в полёте, я читал. Читал то, что не читал никто уже очень давно. Историю добродетеля, зачатого непорочно, в картинках и белых облачках с текстом. Всю дорогу до дома я думал, как много значила эта история для Михаила и всех, кто был с ним. И как много значит до сих пор для тех, кто сегодня начал сбивать беспилотники камнями и нападать на патрули. И как много может значить для жителей Нижнего Уровня моего города. Идея. Одна лишь идея даёт людям силу идти дальше, делать то, что не делал никто другой. И от этого даже становится немного страшно. Когда вокруг всё окончательно темнеет и погружается в ночь, я добираюсь до дома. Я не видел Л-0511 всего пару дней, а кажется, что уже прошла вечность. Поднявшись в лифте на свой этаж, я открываю карточкой квартиру и захожу внутри. В квартире темно. Мне кажется, что темно в ней стало уже давно, ещё с тех пор, как умерла жена. Лишь горит тусклый огонёк телевизора из комнаты Л-0511. Разувшись, я подхожу к её двери, несколько раз стучу, а после открываю. Она сидит на диване, нервно сжимая в руках подушку, на её лице видна потекшая от слёз тушь. Кажется, она совсем не замечает меня. Перевожу взгляд на телевизор. "ПРЯМОЙ ЭФИР. КАЗНЬ М-1033, ЛИДЕРА ЭКСТРЕМИСТСКОЙ ГРУППИРОВКИ НИЖНЕГО УРОВНЯ ГОРОДА Н-7 БИОРЕАКТОРЕ." Михаил стоит на крышке люка над зелёной мерцающей бездной в тонком белом халате. Взгляд его опустошен, но ровен. Он готов к этому. Готов принять свою смерть без страха и упрека. Обычно люди боятся смерти, ведь после неё ничего нет. После смерти ты уже не сможешь завершить незавершенные земные дела. Ему нет до этого дела. Он верит, что смерть – лишь начало. Он смотрел на вещи иначе, нежели остальные. Он показал мне, что человек – это не только мозг и генетика. Он – настоящий герой. Герой, которого никто не знает. Власти надеются, что казнь решит все их проблемы, но они сами не знают, на что подписались. Они разозлили тех, кто больше не доверяет им. И мне очень жаль их, ведь они не понимают, что человеку мало показать стойло и сказать "место". В конце концов, именно пастух и собака съедают больше овец, чем волки. С него снимают халат смертника, оставив абсолютно нагим перед своей смертью. Он сдергивает с обрубка руки бинт и смотрит прямо в камеру. Мне кажется, он смотрит мне прямо в глаза. Затем он снова смотрит на бездну, а потом куда-то вверх. Глубокий вдох. Люк открывается. Мне не понять всей той боли, которую человек испытывает, распадаясь на элементарные частицы в реакторе. Мне лишь хочется верить, что он не долго мучился. Л-0511 внезапно охватывает приступ рыданий и она прижимается ко мне с глазами, полными слёз. Я обнимаю её в ответ, глядя на появившиеся на экране индикаторы реактора, показывающие полный заряд. Что готовит нам будущее? Я не знаю. Выключив телевизор, я лишь крепче обнимаю дочь. Мне нужно столько всего рассказать ей, и в то же время я понимаю, что говорить нам не о чем, и она всё сама прекрасно понимает. Ясно одно – какие бы ни были последствия всего этого, человечество уже никогда не будет прежним.
