Одним воздухом

Теплый ветер, разносящийся по улицам, лениво бороздил крыши домов, шевелил ветви деревьев, росшие возле общежития академии ЮУЭй. На открытом балконе, через который в комнату Тодороки проникал свежий воздух, сидел сам хозяин комнаты, привалившись спиной к стене. В нескольких сантиметрах от него, соприкасаясь коленками, сидел, развалившись, Бакугоу. Его уставший после долгого дня, наполненного учебой и тренировками, взгляд был направлен на темно-синее небо, на котором уже начали появляться первые звезды. Взгляд же Тодороки был прикован к Бакугоу. Он всматривался в складку на вечно хмуром лбу, в острые скулы и не мог отвести взгляда от потрескавшихся губ. Тодороки не мог понять, как его тихие вечерние посиделки в глухом одиночестве превратились в посиделки вдвоем. Просто в один момент Бакугоу, заметивший, что его сосед сверху не спит, — и лишь этот факт не позволял уснуть самому Катсуки — завалился к нему в комнату, распахнув ногой дверь, явно готовый устроить очередную взбучку (от которой бы проснулось половина дома, но не суть), и замер на месте. Тодороки стоял, опершись на перила на балконе, и задумчиво глядел в небо. Когда он повернулся посмотреть, кто зашел, дверь с характерным звуком была захлопнута. А на следующий день Катсуки вновь появился в его комнате, на этот раз уверенным шагом проследовав прямо на балкон и усевшись на каменный пол. Тодороки, явно удивленный и уже было подумавший, что он уснул и не заметил, все-таки взял себя в руки, ущипнул (ну мало ли) и не стал задавать вопросов. Бакугоу постоянно вытворяет безрассудные поступки. Не прогонять же его теперь. Да Тодороки бы и ни за что этого не сделал, потому что общество вечно недовольного (мягко говоря) блондина не было ему противно. Даже наоборот — однако о причине этого он старался лишний раз не думать. Да в конце концов они стали гораздо ближе друг к другу за последний год! Поэтому ничего необычного в подобном времяпрепровождении Тодороки не видел. Почти. — Если ты не перестанешь на меня пялиться, я сломаю тебе ребра. Шото, будто вынырнувший из морской пучины, поспешно отвел взгляд, устремляя его на яркий месяц. Однако перед глазами все равно возникал профиль Катсуки, который, кажется, отпечатался у него на сетчатке. Тодороки был уже готов смириться с тем трепетным чувством, возникающим в его груди каждый раз, когда мысли утекали в сторону сидящего слева парня, но он еще даже мысленно не посмел дать этому чувству название, потому что ну это же Бакугоу. Бакугоу, который первым безрассудно несется в бой, который всегда просыпается в ужасном настроении (и лучше на глаза ему не попадаться), который готов проломить череп каждому, кто не так на него посмотрит, который может пробить стену от злости, который ценит своих друзей, который никогда не сдается и идет на пролом, который хочет стать героем... Тодороки, всматриваясь в звезды, наконец осмелился назвать это ноющее в груди чувство «влюбленностью» и практически мысленно выкопал себе могилу. Ну потому что Бакугоу же. Первые капли дождя с еле слышным стуком ударили по карнизу, упали на перила, разбились о каменный пол. Катсуки шумно вздохнул и поднялся на ноги. Потянулся, разминая спину, и недовольно поглядел на все еще сидящего парня, что из-под челки наблюдал за его действиями. — Ну и хрен ли ты сидишь? Завтра чертов тест, не хватало тебе завтра в кровати проваляться, пока мы будем головы над ним ломать, — Бакугоу, начавший медленно закипать, схватил его за руку, потянул на себя и резко поднял, отчего Тодороки потерял равновесие и схватил Катсуки за предплечье. Дождь за считанные секунды усилился, превратившись в ливень; проворные капли упали на лица парней, смотрящих друг другу в глаза. Шото не мог заставить себя сдвинуться с места, находясь под влиянием задумчивого взгляда. Небо озарила яркая молния, и почти сразу же раздался гром, спугнувший спящих на крыше птиц. Бакугоу отвел взгляд и отпустил руку, что до этого крепко держал, и, ссутулившись, зашел в комнату. — И долго ты будешь там торчать? — раздраженно прозвучало из нее. Тодороки провел пальцами по запястью, которое помнило прикосновение грубой ладони, и прошел в помещение с мыслью о том, что, может быть, выкапывать могилу не придется.