Чужая и мёртвая

Нагруженный проблемами день близится к своему исходу, шагает семимильными шагами, чтобы ухнуть во тьму ночной прохлады, напоследок рассыпавшись рыжими искрами над кромкой горизонта. Плотный дым тонкой струйкой змеится вокруг узловатых пальцев, пропахших махоркой, прокисшим молоком и влажной кладбищенской землёй. В последней он оставил свою удачу, закопал ее вместе с мёртвой женой, которую и женой-то сложно было назвать. Перед глазами потускневшие картинки счастливых дней, хитрых улыбок, девичьих ужимок, приглушенных стонов, болезненного возбуждения, всего того, что дарила Лора не ему. На груди под кожей невольно что-то шевельнулось, зачесалось, нестерпимым зудом пробежалось вдоль рёбер, но ведь он не какой-то там мудак, чтобы вестись на блеск глаз и сладкие речи. В сладких речах Суини знает толка больше, чем кто бы то ни был. Расскажет сказки, а в следующий миг вместе с ветром его смех раскатистым эхом прокатится над смущенными головами. Пускай и над ним снова закат, снова рассвет, снова день, в чужом лице издевкой померещится ее улыбка, сладкий оскал, едкое слово, проклятье, брошенное через плечо как всегда всерьёз и без презренных после раскаяний (иначе и быть не могло). Раскаяния Суини не по душе, их нет в его планах. Впрочем мёртвой жены там точно тоже не было, а теперь она ядом выжгла свое имя на его грудной клетке, осела никотиновой копотью на его лёгких, привкусом мертвечины на корне языка. Разве от судьбы убежишь, будь ты хоть трижды богом. — Сложно верить в сказки, которых в действительности нет, — Ананси затягивается томительно долго, а после тушит окурок, вминая в мягкую землю на могиле Мун, неспешно поднимается, и поправляет по-щегольски яркий синий пиджак, в нем его рожа становится ещё чернее. Да нет же Суини не расист, ему просто насрать, как бывает насрать лепрекону, которого подводит удача. — Вали на хер, — Суини запускает обе руки в рыжую гриву и не замечает, как остаётся один. Ночь тоскливо светлеет и растворяется в розоватой ленивой дымке утра, сейчас бы кружку огненной, проспаться и забыться, и подношений никаких не надо. Затянуться, замкнуться и мчаться с ветром вдоль зелёных холмов. Да нет же придорожные забегаловки Иллинойса куда как лучше с их спертым запахом вчерашней пьянки и дешёвыми шлюхами. — Я бы тоже не отказалась, — ее ухмылка говорит о многом, уж точно она не откажется от виски и ещё точнее, что Мун не откажется от секса, — не поверишь, я снова кинула этого лысого хрена с его перьями и весами… Суини хоть и молчит, но не старается скрыть в кашле смех, напротив его хохот разгоняет ворон с обосранных ими же мраморных плит и заставляет их черным вихрем закружиться над могильником. Девичье имя на груди теплом согревает кожу, и пусть она молчит, но Суини точно знает, что и ее грудь обдает теплом чеканного золота и именем одного старого бога. Слова не нужны и он сохраняет на закорках своей души несколько очень главных: «Моя удача — это ты».