У нас двойня.

      Стоило Павлу Аркадьевичу зайти в номер, его рука потянулась к стоящей в мини-баре бутылке хорошего коньяка. Он был так подавлен, что хотелось только одного — напиться до беспамятства. Да, Паша пил и раньше, причем пил много, но в ту ночь он перешел все рамки.       Желание напиться и забыть все, утопая в алкоголе и вдыхая его пары, вовсе нередко. Но чувство, испытываемое тогда Павлом превосходило это желание во стократ. Это был скорее позыв покончить с собой. Ему сделала больно София, человек, который однажды вытянул его из такого же состояния. Паша чувствовал себя тогда самым одиноким и ненужным человеком на свете.       Серба, и правда, не вытащил бы никто. Его тетя была явно враждебно настроена к нему из-за тех бед, что причинил он ее благосостоянию и душевному спокойствию. Девушку, которую он любил, он потерял сам, и она, конечно, не придет к нему на помощь, ведь спасение Даши от приставучего типа вовсе не искупило вины за ту злополучную песню. София его сама только что отвергла. Друзей, которые могли понять его и помочь преодолеть трагизм ситуации, он просто-напросто не имел.       За этими мыслями пустые бутылки виски, коньяка, вина, ликера и снова виски летели на пол, разбиваясь точно сердце Павла. Ему было все равно, можно ли понижать градус. Главное было просто забыть.       Всю неделю провести за этим делом Паше не дало его сердце. Оно едва ли не остановилось из-за частых потерь сознания и движения. Это была явная передозировка алкоголем, но далеко не в той лёгкой форме, когда тебя просто рвет. Возможно, цель освободиться от проблем жизни навсегда и была бы осуществлена Пашей, не будь в отеле таких добропорядочных горничных, которые увидели один из приступов бывшего хозяина отеля. Их силами Павел Аркадьевич и оказался в больнице.       Больничное одиночество Паше не удалось скрасить даже бутылкой. Он находился под строгим надзором и чувствовал себя за решеткой. При этом, каждого посетителя он сразу же гнал. Ему было больно находиться рядом с людьми, которые пекутся о нем ради какой-то своей выгоды, да и вообще, рядом с собой если он и хотел видеть кого-то, так это Дашу, и то Павел бы ее сначала прогнал для порядка.       Уж кого серб не хотел видеть, так это Софию. Она не то, чтобы разбила его сердце, но жизненные устои-то точно пошатнула. Паша даже не думал, что она додумается к нему прийти после ее холодного и жестокого отвержения его руки.       Но она пришла. С такой же связкой апельсинов, что она носила ему в больницу уже несколько месяцев назад. София Яновна улыбнулась свойственной ей мягкой улыбкой, в попытке загладить вину.       — Апельсинчики! — улыбнулся в ответ Павел, но тут же выхватил связку и с силой швырнул ее в стену, — Подла издаjнички жена, одjеби одавде до пакла! * Зачем ты пришла?       — Паша, я ведь хотела помириться, — пыталась оправдаться Соня, стоя в эпицентре этого апокалипсиса.       — Ты оскорбила мои чувства, и я не хочу тебя видеть, — взвыл серб, оторвав от руки клапан капельницы. Он схватил штатив для нее и замахнулся им, не оставляя Софии других вариантов, кроме как уйти.       Женщина в слезах покинула палату. Несмотря на ее запутанные чувства, она искренне любила этого серба. Любила в нем не все, но многое, а теперь она просто лишена этого права. Соне было обидно из-за того, что ее бросил именно Павел Аркадьевич, но гораздо обиднее было то, что ее отверг очередной мужчина.       В истерическом состоянии София начала искать в своей сумке блокнот, в котором от посторонних глаз скрыто решение всех проблем — таблетки, но потайная коробка для лекарств пустовала. Руки женщины затряслись, сама она тоже была на грани истерики. Сесть за руль — явно не было вариантом, ведь ей было не настолько больно, что пора завершать жизнь.       Вызвав такси, она помчалась в отель за таблетками, но она уже не могла сдержать себя и казаться сильной при посторонних. Софии было все равно на таксиста, на портье, которые должны были встретить ее внизу. Горькая обида на весь этот мир, на каждого мужчину в нем, поглощала ее, и выжимала из нее слезы, как из лимона.       Когда, трепыхаясь в истерике, в холл «Элеона» ворвалась Соня, на стойке ресепшн Михаил Джекович вел разговор с портье той смены, Дашей и Лешей, о заселившихся в этот вечер постояльцах. Но Даша прервала мирную беседу, показав своему начальнику на управляющую.       Миша не в силах стоять в стороне и смотреть, как страдает его любимая, подбежал к Софии Яновне, но та лишь оттолкнула его. Будь у нее в руках связка апельсинов или капельница, все закончилось бы плачевнее. Но Соня побежала в номер, чтобы загасить свою ярость медикаментами. Конечно, она поспешно нажала на кнопку закрытия дверей лифта, не позволив Михаилу увязаться за ней. Но тот, конечно, побежал к её номеру по лестнице.       На подходе к номеру Софию трясло: она уже не могла, ее приступ длился около двух часов. От мандража, она выронила карточку номера и не удосужилась ее поднять, чем воспользовался Михаил Джекович. Он с достаточной наглостью вошел в номер, как к себе домой, ловко уклонившись от полетевшей в него чашки. Но гнев Софии сменился истерикой.       — Я никому не нужна, — со слезами сказала она.       — Ты нужна мне, — ответил Миша, присаживаясь рядом и пытаясь обнять ее. _____ * - Подлая коварная женщина, проваливай отсюда к черту! (серб.)