Лучший выбор для студентов без стипендии или Приключения листочка Эди в берлоге Конева

Скатываться вверх нельзя. — Закон всемирного тяготения.

      Это место всегда отличалось от всего остального мира и было для меня чем-то неизведанным и запретным. Оно было незначительным, но в узких траншеях, прорытых в этом месте в качестве коридоров, всегда было полно народу.       Я даже представления не имел, где это место находится: оно было одновременно везде, но я нигде не мог его найти. Это место часто мне снилось: оттуда навстречу мне медленно шла богоподобная женщина в белом платье со шлейфом, а после она впускала меня в это место. На стенах я видел криво нацарапанные желания, пропитанные чем-то густым и приятно пахнущим. От этого священного места отходил бесконечный поток вдохновения, который я изредка славливал в самом неприметном углу моей комнаты, когда внезапно просыпался под утро, обрывая приятный сон.       Я не был уверен, что место, не выходившее из моей головы ни на секунду, действительно существует, пока однажды летним вечером не получил идеально ровный, но совершенно пустой листок. Я даже пытался его разорвать или хотя бы смять, но ничего не выходило — листок всё так же оставался невозмутимо совершенным.       Я был твёрдо убеждён, что этот листок именно оттуда. Если судить по моим красноречивым снам, то в этом месте это считалось подобием экзамена. Но вот что мне с подозрительной макулатурой делать — этого ни сны, ни высшие силы, ни даже мой атрофированный мозг не подсказали. Пришлось смириться с бренностью бытия и отложить мысли об этом месте на потом.       Несомненно, от меня чего-то ждали (и ждали, заметьте, уже довольно долго и терпеливо), возможно, что именно того, на что я никак не был способен. Я многократно пытался избавиться от назойливого листа, который всё время появлялся в самых неожиданных местах и в самое неподходящее время: я находил его — всё такой же идеально ровный и белоснежный — в стиральной машине, в холодильнике, утром в своей постели, магическим образом прилипшим к телевизору или к зеркалу и даже на собственном лице, когда просыпался под утро из-за таинственных посланий из этого самого места во снах.       И только после того, как лист буквально напал на меня ночью, плотно обхватив шею, я понял то, что влип в этот кошмар уже по уши и то, что от этого бреда уже не отвертеться так просто, как от армии. До меня медленно дошло, что от этого места меня уже не спасёт ни одна больничная справка.

***

Каждый день должен содержать яркий поступок. Путь даже самый нелепый. Пусть даже это будет жёлтый шарф, банально завязанный на берёзе. — Йозеф Эметс.

      Я отлынивал от учёбы, ибо уже просто не мог сосредоточиться на какой-либо иной мысли — в голову лезло только это место. Я не видел утешения ни в любимом зелёном чае, ни в звонках заботливой матери. Вдохновение, раньше так и прущее изо всех углов во время раздумий об этом месте, окончательно покинуло меня, оставив после себя только неприятный осадок от старых идей.       Неделями я сидел перед этим злосчастным листом и напряжённо думал, изредка поглядывая в свой ноутбук, где всегда светился вездесущий Фикбук. Наверное, я никогда так глубоко не задумывался о смысле своей жизни. Я заваривал крепкий кофе, аромат которого изредка перехватывал мои суицидальные мысли и позволял вдохнуть немного позитива, и пил его залпом, всё так же пялясь на этот приставучий листок. Казалось бы, мы играли с терпением друг друга, и я определённо ходил по самому краю обрыва, рискуя свалиться и уже остаться в лежачем положении навсегда.       В один из таких однообразных вечеров я совершенно случайно задел локтём чашку с кофе. Ну, и что же вы думаете? Капли броского цвета беспорядочно расположились на листке. Сначала мне эта ситуация показалась просто полным абсурдом, но позже — когда я снова посмотрел на абстрактный узор — я понял, что это тот самый толчок, который позволит мне сделать шаг вперёд. Ну, разве я не гений? Однако именно подобные мысли послужили для меня величайшей ошибкой.       Я тренировался на других, совершенно обычных листах, но желаемого так и не достиг. Верно, тот узор ведь был случайным. Разве я мог сотворить нечто подобное умышленно?.. Я поражался своей несуществующей логике, поражался тому, что я смог прожить двадцать лет без мозгов. Было трудно осознавать свою безнадёжность, особенно когда листок всё ещё продолжал попадаться на глаза. Он бы прекрасно украсил одну из свалок в нашем городе, если я мог от него избавиться. Но каждое утро проходило как штампованное — в кухне, в ванной и вообще везде я видел этот листок.       Прошёл тягостный месяц с того самого дня, когда весточка из этого места появилась в моей — пардон, арендованной! — пыльной квартире. Изменилось ровным счетом ничего. Я продолжал избегать этот кусок бумаги, а он не прекращал свои попытки заинтересовать меня. Когда я поймал себя на той мысли, что мне немного жалко листок, я с ужасом передёрнулся и даже был готов сам завалиться со своими шмотками в психиатрию, но вовремя опомнился и поехал встречать мать с вокзала. Пожалуй, это был единственный случай, когда я мечтал впустить маму поскорее в дом, чтобы она спасла мою тушку от призрачного листа.       Увы, но мать вежливо отказалась спасать меня от листика и не стала надолго задерживаться: вручила мне несколько пакетов, протянула банку с компотом, отчитала за то, что я устроил в чужой квартире мусоропровод и уехала обратно в глубинку, оставив меня наедине с сущим кошмаром всей моей жизни.       С видом заядлого алкоголика я расшатал крышку на банке и налил себе компота в треснутую кружку. По своей тупости я внезапно чихнул. За листом с пятнами от кофе далеко ходить не пришлось — он уже валялся на столе, обмакивая свои уголки в сладкий вишнёвый компот. Я даже обрадовался. Но стоило мне учуять этот мерзкий запах кофе вперемешку с вишней… Ребятам, приславшим этот кусок туалетной бумаги, я уже не завидовал.

***

Если человеку надо что-то объяснять, то ничего объяснять не надо. Чаще неспособность понять связана с нежеланием понять. Когда и если пробьёт час, человек поймёт всё сам. Но вот если ты перестал терпеть, то это уже твоя вина.

      Суток через трое я всё-таки отважился посмотреть на этот «красочный» лист. Вообще, получилось недурно, но что-то мне подсказывало (скорее всего, моя склонность к дебилизму), что композиции явно не хватает фееричности. Поэтому я схватился за какую-то склянку, которую мне любезно оставила на память бывшая девушка, и вытряс на листок какие-то бомжарские блёстки, которые переливались на свету так, что аж в глазах наворачивались слёзы.       Поддавшись воспоминаниям о той самой девушке, я нацарапал канцелярским резаком на прилипших к листу блёстках многозначное: «Тварь». Целиком утопая в своих остывших чувствах, я вылил на листок все остатки её парфюма и чирканул помадой рядом со словом в пять букв скупое сердечко. Ну, разве не шедевр? Надеюсь, в этом месте мои старания оценят не только по достоинству, но и учитывая стоимость тех духов и помады, которые я купил бывшей на свои деньги.       И, знаете, — сработало. На мой действительно сатанический призыв откликнулись. Правда, самым странным образом, но ведь откликнулись, что уже хорошо.       Ночью — о-о-очень поздней, глубокой ночью, точнее, даже утром — ко мне явилось просто какое-то нечто. Оно было никаким. Ан-нет, ко мне явилась девушка — да-да, девушка, хоть я и думал, что это бабка с соседнего подъезда взломала дверь и решила свести со мной счёты.       Девушка не просто явилась, а вывалилась из моего пыльного шкафа в четыре утра. Такое эффектное появление стало для меня просто фурором — я визжал, брал передышку и снова визжал. Чудовище, которое, оказывается, всё это время ютилось в шкафу, а не под кроватью, особо не удивилось: поправило сползающую шаль, которая наверняка существовала ещё и в семидесятые годы, вздохнуло и достало откуда-то из пучин всё той же шали трубку. Сизые колечки дыма, пахнущие чем-то терпким, неохотно поползли от трубки ко мне. — Здыраф-фстф-фуйте, уважаемый, — пробормотала девушка, вглядываясь в какой-то свёрток бумаги. — Ой, не ф-фижу! То ли Гоша, то ли Кеша… — И-и-иг-горь, — ответил я с нотками истерики, невольно начиная заикаться. — К-к-конев! Игорь! Конев Игорь! — И-и, милой, как хочешь, пусть Игорь, — протянула девушка, натянуто хихикая. Сейчас я убедился — точно та бабка с соседнего подъезда! — А-а В-вы помолодели, З-зина Сергеевна… — я неловко улыбнулся, отползая подальше настолько, насколько это было возможно на маленькой кровати. Девушка — пардон, Зина Сергеевна! — недоумённо зыркнула на меня. Она медленно зеленела. Я бы не сказал, что цвела, но зеленела точно. — Ах, ты ж бесстыдник! Какая я тебе Зина?! Ф-ф-фот напишу я тебе сщ-щ-щас! Устрою я тебе ф-фесёлую жизнь! — начала не особо членораздельно орать девушка-которая-Зина-Сергеевна и, к моему удивлению, схватилась за первый попавшийся клочок бумаги.       Я думал, что сейчас она с диким воплем кинется на меня и застанет эту бумагу сожрать, но — увы. Дикий вопль, разумеется, был, но слышался он вперемешку со скрежетом незаточенного карандаша, которым девушка что-то старательно выводила на листке, безжалостно вырванном из моей тетради по философии. «О-о-он очень бы-ы-ыстро заф-фертел голофо-о-ой», — слышался протяжный шёпот девушки.       В её руке внезапно мелькнул какой-то пузырёчек, из которого она самозабвенно вытряснула густую капельку и смахнула её на листик. Через долгие секунд десять я окончательно осознал, что моя дурная головушка вертится туда-сюда и не желает останавливаться. Когда перед глазами уже летали подозрительные мушки, а я сам неистово орал о пощаде, «Зина Сергеевна» удовлетворённо чиркнула что-то в бумажке, после чего моя голова с каким-то нехарактерным треском застыла. — Зиной не зф-фать! Зф-фать ф-фообще не надо! Неприятно познакомиться, Конеф-ф Игорь, я прибыла за Ф-фами из далёкого сф-фятилища каждого юного трудноф-фоспитуемого писателя — из «Храма Ф-фикрайтероф-ф»! Ф-фы не оказали должного гостеприимстф-фа и фсего за месяц полностью изуродоф-фали нашего бедного философ-фа Эдю! — после такого количества обвинений у меня аж глаз дёрнулся. Девушка-которая-не-Зина-Сергеевна, видимо, была эмоциональной и поэтому постоянно жестикулировала, рискуя дать мне тумака в тот самый дёргающийся глаз. На её шали я углядел какой-то странноватый бейджик с завитушечками и не менее странную надпись «Храм Фикрайтеров».       Я так глубоко всматривался в бейджик, что едва не прожёг там дыру своим взглядом и даже не заметил, как впереди меня буквально вырос какой-то сутулый мужичок, от которого нереально несло чем-то ванильным. Я взвизгнул, когда увидел его личико, покрытое блёстками и разводами от кофе и компота. На шее виднелось кривое сердечко, но это было ещё не самым страшным. На носу Эйфелевой башней возвышалась крупная буковка «А», заманчиво предлагая взглянуть сначала на левую щеку, где я углядел кривоватое «ТВ», а потом на правую, где располагалось «РЬ». Я шумно сглотнул, представляя, как мать отскрёбывает мои остатки с асфальта.       Молчание так и не было прервано, ибо этот самый мужичок схватил меня за шкирбан и уволок за собой в шкаф. Я тщетно пытался избавиться от его крепкой хватки, но уже чувствовал, как моё тело медленно становится чем-то не особо единым. Я, словно рой одиноких пчёл, перетекал с одного места мира в совершенно иное. Когда тело исчезает в никуда в одном месте, а потом вырастает из ничего в другом — это не слишком приятно, если честно.

***

Человек умирает, когда утрачивает способность удивляться и радоваться простым вещам. Всякая другая смерть смертью не считается.

      Я, баба Зина-которая-не-Зина и мужичок Эдя с громогласной надписью на лице вмиг оказались перед каким-то огромным зданием, которое почему-то показалось мне смутно знакомым. И тут до меня медленно, словно дохлая черепашка в пустыне Гоби, дошла единственная разумная мысль — это оно.       То место, со всех сторон излучающее вдохновение, тепло и добро.       То место из моих бредовых снов.       Девушка-которая-Зина-Сергеевна ободряюще улыбнулась и, мягко взяв меня за руку, повела внутрь. Мне почему-то хотелось кричать от счастья, ведь то сказочное место, где меня всегда ждут, существует. — Оно реально, чёрт меня дери, — губы словно стали деревянными, но я должен был сказать это. Я замер перед развилкой коридоров и почувствовал себя тупым бараном. — Хочешь, чтобы тебя отодрал чёрт? — ужаснулась девушка и из пучин своей старенькой шали вытряхнула явно где-то сворованный чек. — Я могу устроить! Мне нужно только написать это!       Быть отодранным чёртом я вежливо отказался и прошёл дальше по знакомому коридору. Невероятно, это был действительно тот коридор, в котором можно было бежать бесконечно, но до двери в конце никогда нельзя добраться! Я даже успел походить в этом месте по потолкам в специальном коридорчике. Всё было таким фантастичным и призрачным, что мне даже казалось, что это всего лишь сон. И, естественно, чтобы убедиться окончательно, я облапал одну из каменных стен с желаниями. — Прошу быть сдержанней и не насиловать возможности нашего скромного «Храма Фикрайтеров», — на моё плечо мягко опустилась чья-то рука, от чего я непроизвольно вздрогнул и обернулся. Женщина в каком-то нереальном одеянии словно читала мои мысли и отвечала на беззвучные вопросы, застывшие на моих губах. — Теперь ты наш ученик. Можешь не задавать вопросов. Да, не волнуйся, я оценила твоё искусство на лице нашего доцента. И он тоже оценил и принял твою оригинальность к сведению… Наше заведение подготавливает юных трудновоспитуемых писателей к дальнейшей деятельности. Да, я знаю, что за сочинения у тебя были одни угловатые тройки. Нет, мы не ставим оценок. Наши оценки заключаются в конструктивной критике, зачёт автоматом — в «плюсике» на твоей работе, работа попадает в специальный сборник преподавателя только в исключительных случаях. Нет, у тебя прекрасный талант, и мы решили его развивать. Калерия, проводи Игоря в аудиторию философии, пожалуйста.       Я даже не успел среагировать. Голос женщины был такой сладкий, волнительный и певучий, что обволакивал мой разум полностью. Но девушка, неведомо как оказавшаяся Калерией, а не Зиной Сергеевной, быстро подхватила меня под локоть, сунула себе в рот трубку и, дымя на весь коридор, потащила меня куда-то вглубь «Храма Фикрайтеров».       Нет, ну, я даже подумать не мог, что вместо того, чтобы сейчас уныло топать на учёбу как раз на пары философии, я попрусь в какую-то странную школу из своих вещих снов на те же самые пары философии. Божьей кары вообще не избежать, что ли?..       Преподом философии оказался Эдя Наипрекраснейший, который сначала минут пятнадцать смотрелся в зеркало, а потом минут десять пронизывал меня дежурным взглядом заведующего в военкоме. Я даже сам не осознавал, что первые полчаса жался к Калерии и боялся вдохнуть, а потом меня как-то отпустило. Доцента, видимо, тоже отпустило и он, наконец-то, перестал нам диктовать что-то и перешёл к непосредственным разговорам. — А сейчас, мгм, Вы будете отвечать на мои совершенно случайные, мгм, вопросы! Сами, а не пользуясь конспектами, — по-садистски пробурчал Эдя Наипрекраснейший. Откуда-то сзади послышалось недовольное: «А чё мы их тогда писали-то?». В ответ на это препод что-то чиркнул на бумажке и капнул туда немного субстанции из тёмного пузырёчка, а болтливый ученик уполз из аудитории с резью в животе. — Первый, мгм, вопрос… Каков принцип любого, мгм, продвижения? — голос Эди Наипрекраснейшего громом разнёсся по тихой аудитории. Я понял, что сейчас происходит что-то плохое, поэтому тоже прижался к парте вместе с остальными. Только одна Калерия, словно прокаженная, тянула руку и дрожала от нетерпения. В общем, из-за одной дурочки палилась вся контора. — Принцип любоф-фо продф-фижения: дойти до сф-фоеф-фо абсолютного предела и сделать один ма-а-алюсенький шажочек ф-фперёд! — не выдержала девушка в шали и выкрикнула свою мудрую мысль. Доцент неоднозначно кивнул и записал что-то в своём журнале. — Что случается с человеком, который не отказывает себе, мгм, в лишних удовольствиях? — проговорил препод и с прищуром взглянул за моё плечо. Я удивлённо обернулся и тут же понял, что имитация косоглазия — безотказный приём особо замечательных преподов. — К-к-конев! Раз Вам, мгм, не сидится — постойте и поработайте мозгами!       Я возмущённо вскочил и тут же обратно сел. На парах философии я если и блистал раньше, то только в качестве самого тупого во всём универе. Внутренняя шизофрения, принявшая облик листочка, которым оказался гостящий у меня в течение полутора месяцев Эдя Наипрекраснейший, подсказала мне живо встать и притвориться задумчивым человеком с глубокими мыслями. — Когда человек не отказывает себе в удовольствиях, он… эм, привыкает и перестаёт ощущать что-то иное… Удовольствий ему надо всё больше… И он, эм… Деградирует?.. — пробубнил я и с надеждой взглянул на препода. Искра. Буря… и он даже бровью не повёл на мои попытки соблазнения. — Тут только Вы деградируете, Конев, — я хотел уже было вставить навязчивое: «Здесь Вам не тут!», но Эдя продолжил. — А если удовольствия, мгм, постепенно ограничивать? — Тогда с каждым днём будут открыф-фаться фсё ноф-фые, настоящие удоф-фольстфия! Даже пятиминутному отдыху начинаешь дико радоф-фаться! — влезла Калерия и предотвратила мой окончательный позор. Но Эдя Наипрекраснейший своих планов ещё не отменял и продолжал смотреть на меня. Поэтому шизофрения одарила меня ещё одной приятной мыслишкой: когда сидишь в луже, главное — сохранить лицо. И мне непременно захотелось этим поделиться. — Знаете, что? Когда сидишь в луже, главное — сохранить лицо! — гордо воскликнул я, после чего вся аудитория обернулась поглазеть на моё естество. — Надеюсь, что ты сильно вырос в своих глазах, когда это сказал, — елейно протянул препод, медленно надвигаясь на меня сутулой горой. Сейчас неплохо было бы продемонстрировать свой гробик на колёсиках, но, увы, такового у меня не наблюдалось. Я спасся только благодаря звону в «Храме Фикрайтеров», который отдалённо напоминал тот звук, который буквально оглушает бомжа на Тверской, когда рядом с ним приземляется копеечка девяносто первого года производства.       Я сгрёб в объятья Калерию, нагло сующую мне в нос свою трубку, и свалил из аудитории. Сейчас на языке вертелся только один вопрос: как они материализуют свои почеркушки с прямыми угрозами. Девушка посмотрела на меня взглядом практикующего психиатра и приударила мне с вертухи за неделикатные вопросы. Потом, видимо, сжалилась и достала свой пузырёк с подозрительным содержимым. — Я бы даже дала тебе попробоф-фать, если бы не моя маниакальная жадность… Ф-ф общем, эта штукенция — самая настоящая что ни на есть субстанция. Знаешь, что такое субстанция? Молодец, держи ф-фкусняшку! Без субстанции ни одно написанное слофо не материализоф-фалось бы. Если что — это сгущённый чай, яф-фляющийся нашим фдохноф-фением. Такое только у окончиф-фших «Храм Ф-фикрайтероф-ф» есть! — затараторила девушка. — А у тебя тогда откуда такая? — поинтересовался я, подозрительно оглядывая Калерию. — Воровка, что ли?.. — Я ф-ф шестой раз «Храм Ф-фикрайтероф-ф» заканчиваю! — радостно сообщила мне девушка, размахивая шалью. Внезапно её глазки сомнительно засверкали. — Ты ф-федь останешься здесь учиться наф-фыкам ф-фикрайтера? Ну, или хотя бы ф-фикридера… Или сбежишь в свою пыльную берлогу? Не обижайся, это я так, ф-ф порядке общего бреда!       «Разве у меня есть выбор?» — с иронией подумал я и воодушевлённо заткнулся. Для убедительности я даже состроил задумчивое личико и начал активно тереть подбородок, ну, а потом мои мысли уползли немного не в то русло…       Например, шизофрения мне подсказала, что Калерия смешная. Паранойя участливо заикнулась о том, что у Калерии красивые глазки, сверкающие прямо как у маньяка. Внутреннее Впечатление пока думало только о красоте «Храма Фикрайтеров» и о том, что Эдя Наипрекраснейший довольно миленький и хорошенький в виде листочка. После нескольких минут моего молчания Калерия уже на стенку лезла от нетерпения.       Снова послышался звук «приближающейся копеечки». Я прыснул и медленно пошёл вперёд по коридору. Вообще, я не знал куда идти, просто момент требовал быть пафосным. Девушка, корчась от любопытства, последовала за мной верным Бобиком. — Если уж ты так упрашиваешь… Так уж и быть, пожалуй, останусь на денёк… — непринуждённо протянул я, в то же время сгорая внутри от незримого пламени радости. Калерия кинулась меня обнимать. Ну, а потом мы отправились на пары Статьи, болтая обо всём и ни о чём.

Так вот я и оказался в «Храме Фикрайтеров». И, знаете, уже в третий раз заканчиваю — нисколечки не жалею! Разве что себя, ибо Калерия упрашивает остаться ещё на раза два… Вот поломаюсь немного, а потом уже и останусь. Доцент бурчит, что я ему уже надоел, но я назло ему останусь. Пишу я теперь отменно и на Фикбуке заделываюсь Иисусом — спасибо Эде и Калерии, которые все эти три года гнали на меня лошадей… В свою квартиру наведываться страшно — три года за аренду не плачу, ключи не вернул, да и бардак там медвежий… Да и в «Храме Фикрайтеров» проживание бесплатное. Лучший выбор для студентов без стипендии!