Он

— Что-то случилось? Зачем ты здесь? — с, кажется, неподдельным интересом спрашивает Коди. Действительно странно, что он вспомнил и узнал меня, а теперь мы сидим на его кухне в его квартире и пьём чай. — Джес? — Ты очень изменился… — в голове вертится одна и та же мысль, упорно не пропуская все остальные. И это не удивительно.       Я сижу и пялюсь на него, как последний кретин, переодически проверяя, закрыт ли мой рот. Но он же, блять, очень сильно изменился!       Мне начало казаться, будто я никогда вовсе и не знал Коди Гровера. Даже мельком. Потому что сейчас передо мной сидит высокий худощавый парень лет двадцати, его руки полностью покрывают татуировки, и они же виднеются на груди и шее, отчасти скрываясь под футболкой, в ушах небольшие, но всё же тоннели, пирсинг в брови, а из-под шапки-бини небрежно выбивались донельзя выбеленные волосы. Того мальчика со всегда аккуратно уложенными светлыми волосами, идеальной осанкой и дежурной улыбкой, любящего рубашки и пальто, будто никогда и не существовало. Уже в одиннадцать лет Гроверу пророчили успешное будущее и восхищались тем, что он сам заправляет кровать, но я бы не сказал, что он оправдал всё надежды. Внешне — точно нет. Я оглядывал его с ног до головы снова и снова, ища сходства: колкий высокомерный взгляд бесследно исчез, оставив после себя пустоту. Буквально! Его глаза совсем ничего не выражали, будто эмоции на его лице были чем-то вроде рефлекса, а внутри — пустота. Жутко. — Да, — кажется, смутился Гровер, его щёку коснулся румянец. — Надоело быть пай-мальчиком, — он горько усмехнулся.       В воздухе повисла тишина. Я поднял глаза на Коди и подумал, что у него что-то произошло, что-то, что сделало его таким ярким и живым снаружи, но совершенно опустошило внутри. Мне вдруг очень захотелось помочь ему, но я отложил эту потребность в помощи ближнему до лучших времён. Например, пока не выяснит то, за чем приехал. — Ты уверен, что точно помнишь меня? — Я начинаю издалека.       Коди отрывается от своей чашки, смотрит на меня, и по его лицу медленно расползается понимающая улыбка. Мне почему-то становится неловко. — Да, Джес, я помню, как мы целовались, — он всё не перестаёт улыбаться. — И ты, наверное, хочешь узнать, не гей ли я. Нет. Не совсем, — Гровер хохотнул на мой недоумённый взгляд. — Я бисексуал. — Ммм… — задумчиво протянул я. — А теперь я хочу услышать твою историю, — Гровер весело мне подмигнул и картинно подпёр щёку рукой. — Только если расскажешь мне потом, что с тобой стало, — я осторожно заглянул ему в глаза.       Коди рвано выдохнул, и медленно закивал: — Хорошо.

***

Вот чёрт! Кто же мог подумать, что Коди такой тощий не потому, что около трёх лет своей жизни он провёл избитым в больницах и постоянном страхе, пока не окончил школу. Оказывается, футболисты-гомофобы заприметили парня сразу, как только он пришёл в старшую школу, и быстро просекли, что утончённого Гровера с его аристократическими замашками можно задирать безнаказанно. После этого открытия Коди каждый день методично избивала за школой группа футболистов с улюлюкающими фанатами в лице одноклассников. В футбольной команде это стало своего рода традицией: если ты ни разу не швырял Коди Гровера в противоположную сторону или не кричал ему вслед «Педик», ты не имеешь права находиться в команде. И так было всегда: одни футболисты выпускались, приходили новые, и их посвящали в условия существования командного духа. То есть, Коди был избит всегда, каждый день. А потом у него умерли предки. Один за другим, с разницей в месяц. Но его это не сильно растроило, Гровер, видите ли, к ним не привязался. Однако об этом узнали в школе и это ещё больше подорвало его, и так несуществующий, авторитет, и издевательств стало только больше. И когда наконец наступил последний год его обучения, он решился на кардинальные перемены: избавился от классики в одежде, посетил местный тату-салон, сделал пирсинг и выкрасил волосы в зелёный. Так он стал известен, как фрик и аутсайдер, которого лучше не трогать, и такое положение дел Коди вполне устраивало. Но выпустившись, он понял, что не может расстаться с этим образом, поэтому рискнул поступать так в колледж, где, к его величайшему удивлению, произвёл впечатление и был принят сокурсниками. И теперь он начинающий, но ещё учащийся, журналист, поэтому можно сказать, что определённого успеха он, всё же, добился. — Вообще-то, я не раз вспоминал о нашей… э… дружбе, — Коди усмехнулся, — и ты, я смотрю, тоже, — я молчал. — И если ты хочешь знать моё мнение, то, я считаю, ты должен поговорить с Харви и помириться с тем парнем: у каждого должен быть первый опыт в отношениях, а он, кажется, хороший парень. И ты просто должен принять себя и знать, что ты сильнее остальных уже потому, что принял себя. Да ты хоть знаешь, сколько латентных геев валяются с герпесом только из-за того, что заказывают проститутку, лишь бы доказать самому себе, что у него встаёт на женщин?! У-у-у! Тьма!       Я рассмеялся, на душе вдруг стало так легко, и теперь передо мной будто неоновой вывеской горела надпись «Соберись, тряпка!». Я точно знал, что как только покину квартиру Коди, предварительно пообещав поддерживать связь, тут же помчусь за обратным билетом, лишь бы скорее увидеть уже такое любимое лицо Криса, когда я позвоню в его дверь ранним утром. Спасибо, Коди. Сейчас, я знаю, что делаю.