Concerto for Orchestra

Пролог

      Как встречаются в небе холодные и тёплые облака, так и лепестки цветов загибаются, сталкиваясь с холодным камнем. Так и горячие слёзы падают, разлетаясь на мелкие капли, целуют мрамор, но ничего кроме звенящей тишины вокруг будто не существовало. Он слышит лишь, как разбиваются его слезы о камень, видит руины того, что он так долго строил, в один лишь миг оборвалась эта для мира ничтожная, но для него такая важная, невероятно важная жизнь.       Он так надеялся, что их скрепляет та невидимая связь, что есть между родными, думал, что чувствует все его горести, и если он умрет, то он непременно умрет вместе с ним. Только вот жизнь не предусмотрела такого шанса. Это было бы слишком хорошо для него, если бы он умер следом и не испытывал всего того, что испытывает сейчас. Он хотел бы разорвать свою грудь и выпустить боль, но мог лишь драть колени о шершавый камень, поливать эти увядающие цветы своими слезами и молчать. Хоть и о многом, но все же молчать. А он так хотел хоть разок поговорить с ним как с родным, узнать все его тревоги, погладить нежно по голове и обнять, тепло, по-отцовски.       Он здесь один, хотя и среди многих, никого на самом деле не было ближе него, никого не осталось в живых ближе него, но если бы был у него выбор, он бы вместо него в холодную землю лёг, ради него готов был жизнью пожертвовать, а теперь и не для кого.       Но время уходит сквозь пальцы. Цветы вянут, камень покрывается мхом, а это вечно недовольное, но такое милое сердцу и по-детски невинное лицо скрыто теперь под слоем давнишней грязи. Никто больше не придет сюда, только он каждый раз, сдерживаясь, сотрёт бережно с щёк, с глаз пыль, улыбнётся через силу, поцелует холодный камень, да и пойдёт. Все слова сказаны, пусть он их никогда и не услышит. Он продолжает верить, что где-то там, вверху, на небесах он видит все. Видит улыбки на лицах людей и сам улыбается. Он так мечтал увидеть хоть раз его улыбку, может быть сейчас прямо там он счастлив? Пусть же он будет свободен от всех тягостей, пусть делает все желаемое там, он так этого хочет. Слышит ли он его оттуда? Может ли узнать его мысли? Надежда всегда умирает последней, а его надежда не умрет никогда. После последнего вздоха, после финального рывка будет жить ради него. "Умоляю, услышь меня".       Хоть срывается последний листок, хоть тает поздний снег, хоть распускаются первые цветы, мысли его здесь, он их не отпустит, не смирится, может быть только найдёт способ уменьшить боль. Чем больше повторений, тем меньше боли.       Теперь, кажется, совсем не болит, и как он надеется, что не обманывает самого себя. Но кто может знать, если он и сам не знает?       Просто привыкнуть, разве сложно? Он привыкает, постепенно, с болью, клеит сердце, которое никогда не срастется, но привыкает.

"Слышишь ли ты меня оттуда? Я люблю, даже если весь мир против. Я боюсь, но люблю."

***

*flashback*

      Руки тянутся к телефону, успеют ли доехать? Как быть?       — Алло, служба спасения? Здесь...       Грохот, адский шум и детские крики, Намджун не выдерживает. Мобильный летит на пол, он плевал на открытую дверь, он не мог больше этого слышать. Он врывается в чужую распахнутую дверь и буквально застывает на месте, не в состоянии пошевелиться. Глядя со стороны на происходящее, внезапно вспоминает как осуждали его жену прохожие, когда она велела на улице рвущему горло сыну успокоиться, а они все как один твердили, что к детям нужно быть более снисходительным. Он всегда был именно таким отцом, жена и сын были для него всем миром, он любил всех детей без исключения и не мог, видя плачущего ребёнка, просто пойти дальше, сердце сожмётся, подойдет, успокоит, погладит по маленькому плечику и слезы вытрет.       А сейчас он видел то, что просто разрывало его душу на части. Он ненавидел себя за то, что стоял на месте и просто смотрел на это, но что-то останавливало его и не позволяло двинуться вперёд — страх сейчас оказаться беспомощным в углу этой крохотной комнаты.       В том самом углу, в скрюченном состоянии и с прикрытыми глазами лежала женщина, её ладони были красными от крови, а светлая домашняя ночнушка окрасилась в цвет перезрелой вишни. “Спаси ребёнка” — он твердил себе, видя в бессознательном состоянии грузного мужчину с разбитой бутылкой в руках, который стоял в опасной близости от колыбели. Малыш истошно закричал, видимо чувствуя, что мама не рядом, а сердце за него кровью обливается, мурашек целый рой.       Он, слыша крик, бросается уже без раздумий, по воле эмоций в сторону пьяного отца малыша, и через секунду он уже лежит без сознания, а рядом валяется табуретка и откатывается к стене бутылка, которой он уже успел совершить непоправимое.       Все-таки дрожащими руками вызвав полицию и скорую, он бешено трясёт плечо матери, пытаясь вернуть её сознание, однако синеющие кончики пальцев и красное море вокруг неё рушили все его надежды. Прождав ещё долгую минуту, глотая слезы, он стянул с расправленной кровати покрывало и осторожно накрыл бездвижное тело. Взял ребёнка на руки, приговаривая ему ласково, что все будет хорошо, сжимал тихонько пальцами его маленькую футболку и плакал. Выйдя в подъезд на дрожащих ногах, он скатился по стенке и сел на грязный бетон, посадив мальчика на тёплые колени.       — Не бойся, малыш, я буду рядом, буду защищать, только не плачь...       А сам боялся. И плакал. Он вытирал его слезы пальцами осторожно, пока не услышал, как за пыльными окнами завыла приближающаяся сирена, и ноги в рабочих ботинках не застучали по ступеням. Он уже не видел ничего из-за стены горячих слез, он не верил, что такое может произойти прямо на его глазах, как-либо коснуться, задеть его. Он уже не видел лиц спасателей, только почувствовал, что его поднимают с холодного пола и о чем-то спрашивают.       — Там мужчина... Убийца. – Ком в горле мешал говорить, и он показывал все пальцами.       — Ребёнок ваш?       — Его.

***

      — Мы не можем этого сделать, Намджун.       — Его отец убийца, его матери больше нет, он остался совсем один, как же мы можем просто его оставить?       Они не могли взвалить на свои плечи такую ответственность – еле тянули одного малыша. Он трезво понимал, что нищета, в которой они живут – от неё не избавиться никак, если только чудо не произойдёт. Нынешнюю работу, почти не оплачиваемую, не оставить - с его судимостью на новую просто так не примут, а он ведь просто тогда защищал её, свою жену от насильника, и кто же знал, что удар под дых сможет убить с виду крепкого мужчину? Превышение самообороны? Глупость. Оказалось, у того мужчины уже были проблемы со здоровьем, но кому какая разница. Но особенно обидно, что не было разницы судье, разрушившему в одну секунду жизнь тогде ещё молодого Намджуна. Он пообещал жене, что после освобождения они обязательно сделают и вырастят ребёнка, и она дождалась его. Ким Тэхён родился, стал бойким малышом, а Намджун нарадоваться не мог. А потом случился Чонгук. Эти сияющие от слез глаза, красный мокрый носик и тянущиеся к нему маленькие ладошки – больно. Больно, что нельзя помочь, больно, что он все потерял, будучи еще таким крохотным и беззащитным.       — Возьми его к себе на работу, сможешь быть с ним рядом.       Там, в детском доме, он правда будет рядом, хоть и не всегда, но не может пообещать счастья малышу – вряд ли эти замызганные стены и молчаливые дети вокруг смогут стать ему родными. Он возьмёт, хоть и боится. Он возьмёт, чтобы дать хоть что-нибудь потерявшему всё. Он обязан, он так считает.

***

      — Не бойся, малыш, ты в безопасности – в моих руках.       Чонгук плакал и плакал, видимо понимал уже, что перед ним совсем чужой человек. А для Намджуна он стал родным в одно мгновение, стоило ему только поглядеть на него и детским голосом, еле понятным, спросить: "баба?" "Да, теперь я твой "баба", хоть и не родной, но буду заботиться по-отцовски, ведь для меня ты теперь сын." Он не позволит теперь никому обидеть его, потому что он действительно любит детей – каждый – сын, каждая – дочь.       — Ты в безопасности, прошу, не плачь...