Concerto for Orchestra

I.

      Каждое утро он открывал глаза и слышал его. Слышал вместе с другими, но чувствовал совершенно по-другому. Эта резкая смена картин в голове, бурлящие мысли, он не мог долго держаться и просто сбегал. Он будто знал все то тайное, что скрывалось в этих нотах, но только вот он не любил музыку. Она вечно преследовала его, доводя до помутнения сознания, крала все, что он имел в душе, а он ненавидел всем сердцем, не в состоянии смириться.       Ему нравилось звучание капель дождя, шёпот ветра и звуки прохожих, но все, что сотворял руками чужой человек, он слушать не мог. И какая ирония судьбы была в том, что все его окружавшие, родные и просто знакомые, были до скрипа сердца музыканты.       Хоть он и не любил музыку, но почему-то каждый раз приходил в то место, садился как обычно за старый скрипящий стол и смотрел. Смотрел, как быстрые пальцы бегают по клавишам, как нажимают то мягко, то со страстью, с напором, будто звуки эти, которые пронизывают воздух, идут не от инструмента, а прямо из его рук. В те моменты для него музыка была фоном, он слышал будто в тумане, образ пианиста полностью поглощал его сознание, он одним лишь движением мизинца и выдохом перед началом игры заставлял уноситься куда-то в другой мир, забывать кто ты и зачем нужен здесь.       Следом за резкими толчками пальцев в клавиши, двигались и ровно уложенные пряди на голове пианиста. Капли пота появлялись внезапно среди этого леса и быстро падали вниз. Он смотрел серьёзно в напряженных местах, а там, где мог позволить себе, расслаблялся и прикрывал глаза. Лишь это зрелище вызывало в Чонгуке глубоко в сердце трепет, он хотел на мгновение стать потоком ветра, пробиться сквозь окно и осушить его волнение.       Пак Чимин день за днём приходил к ним, чтобы сыграть свой вечный ноктюрн. Совсем молодой, но уже талантливый пианист – хоть и играл одно и то же, но каждый раз с новыми чувствами. Любил ли он играть для детей, или же просто для себя, Чонгук не знал, но был рад, что он играет каждый день, что он может каждый день на него смотреть.       Ему на вид немного. Лет девятнадцать. Тело крепкое, а лицо совсем мальчишеское, щеки пухлые, но зато взгляд такой осмысленный, совсем как у мудреца старика. Чонгуку наверное нравилась не музыка, а он сам – этот Пак Чимин. Он даже ходил к заведующему и спрашивал как зовут того самого светлого пианиста, сам не зная зачем, он будто чувствовал связь, будто бы ему жизненно необходимо было узнать о нем что-нибудь, хотя бы имя.       Имени хоть и стало мало для него, но Чонгук не подходил, боялся спугнуть, будто бы если он подошёл и заговорил, Чимин перестал бы для них играть каждое утро. Больно дороги стали для него эти звуки, ради которых он выскакивал из постели и летел в большой зал, даже тапочки не натянув. В смешной пижаме, лохматый – неважно, лишь бы только снова поглядеть хоть краем глаза как двигается от ветра светлая чёлка и как пальцы касаются клавиш.       Чонгук заметил – глаза у него не просто карие, они медового оттенка – такого меда, которого Чонгук и не пробовал никогда, но очень хотел. Загорелая шея – видимо утреннее солнце из окна пробивающееся понемногу хорошо печёт, кожа точно как шоколад. Да сам Чимин целиком был как все любимые сладости Чонгука. Ему, конечно, нельзя сладкое, но на Чимина смотреть можно – ему этого вполне хватает.

*flashback*

      — Нет, Чонгук, это неверно, попробуй ещё разок.       Чонгук пытался снова и снова, но терпел неудачу каждый раз, запинался в одном и том же месте – внезапно вдруг вспоминал, как в альбоме на обороте его фотографии, где он сидит за пианино черным детским фломастером выведено: "Снова жена посадила его за пианино, одна головная боль, я его выкину когда-нибудь." Отец делал подобные заметки почти на каждой фотографии. Мама учит сына ходить: "Он ноги еле переставляет, как он вообще научится делать это, если не хочет?" Из забавного только почерк, сами же надписи заставляли Чонгука кипеть от гнева. Каждый раз он их перечитывал, хоть и не хотел, заставлял себя, говоря, что это какая-никакая, а память о родителях, их забывать нельзя, даже если они его и не любили. Мама любила, это он знал, но она умерла, а вот отец, судя по всему, терпеть Чонгука не мог, и непонятно почему мама терпела такого мужа. Отец умер вместе с матерью, так рассказывал дядя Ким, единственный, кто действительно заботился о Чонгуке.       — Аджумма, у меня не выходит, что делать?       — Называй меня тетя Пак. И не волнуйся, у тебя все получится. Поставь пальцы сюда.       Женщина изо всех сил старалась помочь Чонгуку, но похоже пианино – единственное, что ему не давалось. Хоть это и было единственным, что он пробовал. Неудачные попытки отбили всякое желание начинать что-то новое.       Тетя Пак вскоре ушла, как и большая часть рабочих, зарплату ей платить не могли, денег не было совсем, и Чонгук совсем погрузился в себя. Теперь он, смотря на инструмент, ощущал внутри ненавистное бурление, больше не хотел и слышать звуки музыки.

***

      Чонгук проснулся, к удивлению, не от привычных звуков пианино, а от холода – кто-то распахнул окно ночью, и теперь горло сковывало, а дышать было неприятно. Но неприятнее чем больное горло было сейчас то, что за окном уже сияло дневное солнце, а звуков Пака Чимина все не было слышно. Ноги свесились с кровати, и пятки от резкого удара о пол заболели так, что Чонгук даже вскрикнул. Снова не натянув тапочки, он побежал в сторону большого зала, но наткнулся на абсолютную пустоту. Ни дурацкой зеленой сумки, валяющейся около ножки рояля, ни Чимина и близко не было.       — Дядя Ким, а где же пианист? Он ведь каждый день приходит...       — Мы и сами не знаем, он до сих пор не появился и не позвонил. Думаю, прогулял или заболел, всякое бывает. Иди ещё поспи, Чонгук.       Поспать было бы неплохо, но уж точно не сейчас. Обида нахлынула вдруг на Чонгука, как же так Пак Чимин мог просто не прийти? Знает ведь, что есть хоть и одна единственная, но все же пара ушей для его музыки, хоть и сидит Чонгук в самом углу зала, скрывшись за спинкой стула спереди, хоть и подглядывает, а не смотрит, но все же он есть, и Чимин ему нужен. Так почему же он не пришёл?       Обидно стало, вот Чонгук и накинул свою дырявую кофту и сбежал. Пусть его искать будут, пусть хоть обыщутся, пусть хоть за ноги приволокут обратно, пока Чимин снова с утра не заиграет или хотя бы просто не появится, он и слова не скажет. Знает, что глупо, и знает, что пока будет снаружи, Пак Чимин может вернуться, но надо ведь. Можно же побыть дураком хоть раз, не всегда же думать о важном и мучаться. Тут ему даже спокойнее, не хочет он, чтобы кто-то видел как он ждёт, как губы кусает. А тут всем все равно. Что за дешёвый фильм?       Чонгук завернул за угол, вошел в арку под домом рядом и тут же чуть не свалился на землю. Почему же он, думая об этом засевшем в мозгу Пак Чимине, тут же его встречает? Судьба может быть? Тогда почему судьба посылает ему Чимина, лежащего на асфальте у стены и покрытого синяками и ссадинами? Дурацкая зелёная сумка валяется открытая рядом, и нотные листы разлетаются в разные стороны. Совпадение?       У Чонгука сердце сжалось даже, как же эти руки и эти пальцы могут быть кем-нибудь тронуты, а уж тем более ранены? Он не позволит. Чонгук подбежал к пианисту и затряс легонько. Хоть он и не двигался совсем, но Чонгук знал, что с ним все в порядке, будто чувствовал его пульс через воздух.       — Открой глаза, пожалуйста.       Видимо он без сознания, не ответил, но что же делать с теми, кто без сознания? Чонгук не знал, ему никто никогда не говорил этого. Чонгук, не зная как поступить, с усилием взвалил Чимина на спину и даже поблагодарил его за то, что он лёгкий совсем, хотя с виду и не скажешь.       Где больница находится Чонгук не знал, поэтому просто потащил туда, откуда пришёл. Там и медсестру нашёл, она как раз бродила у ворот, и, судя по обеспокоенному взгляду, искала именно его.       — Он без сознания.       Пожилая женщина, увидев тело на спине Чонгука, сломя голову понеслась внутрь здания поликлиники, и буквально через минуту притащила инвалидное кресло. Чонгук усадил Чимина и взял в руки его ладони. Все в синяках, а один палец совсем опухший, лишь бы не сломан был, иначе музыки его не слышать ещё очень-очень долго.       Чимин теперь спокойно лежал на больничной постели, не открывая глаз, а Чонгук весь мокрый от натуги, тащил же коляску, сидел рядом и заглядывал ему в лицо. Все боялся пропустить то, как Чимин откроет глаза. В итоге сбежал за бутылкой с водой, а когда вернулся застал уже Чимина очнувшегося. Как знал, будто закон подлости.       — Очнулся. Попей воды.       Чонгук протянул неловко наполовину выпитую бутылку, и опустил взгляд, но Чимин бутылку не взял.       — Ты меня может и не знаешь, но зато я знаю. Я тебя слушаю каждый день.       — Ты красивый.       У Чонгука даже дыхание перехватило. Будто лёгкие внезапно исчезли, а вместо сердца камень настоящий, висящий прямо на ключицах. Красивый? И что это значит? Как это понимать?       — Попей воды, а то горло заболит, наверняка пересохло.       Чонгуку было неловко. И даже не от того, что Чимин назвал его красивым, просто вся эта ситуация, Чиминов голос и холодные пальцы в синяках, обхватившие его, когда он протягивал бутылку – все эти вещи заставляли Чонгука трепетать. Чонгук много слышал от взрослых о любви, отовсюду твердили о любви с первого взгляда, что она приходит и заставляет сердце стучать громче. Чонгук не был уверен, что это она, но ему хотелось так думать. Любовь ведь что-то светлое и чистое, прямо как Чимин. Да, ему определённо хотелось верить в любовь.       — Как тебя зовут? — Его голос был слегка хрипловат, поэтому в конце фразы он переходил на шёпот.       — Я Чонгук. Я принесу тебе что-нибудь для горла.       Чонгук уже собирался встать, как Чимин вдруг слишком резко попытался схватить его за ладонь двумя руками, но почувствовал гипс на левой ладони под одеялом и вскрикнул.       — У тебя много ушибов и два перелома, — проговорил беспокойно Чонгук, возвращая осторожно руки на место и поправляя подушку, — один ноги, один пальца руки. Тебе нужно отдыхать и восстанавливаться, а левой рукой вообще не двигать.       — Но...       — Играть сможешь правой рукой, когда синяки уйдут, а с левой придётся потерпеть, так врач сказал.       "Для меня тоже грустно, что ты не будешь играть... для меня, но я буду следить за твоим выздоровлением." – Хотел сказать Чонгук, но лишь молча всматривался в медовые глаза.       — Не смотри так.       — Как же я смотрю?       — Будто бы я тебе нравлюсь. Так и есть, он нравился. Только Чонгуку неловко было говорить о том, что чувствует.       — Я просто беспокоюсь о тебе, вот и все.       — Не встречал ещё таких беспокойных людей. Почему ты такой добрый?       — Родился таким.       Чонгук хотел было что-то сказать, но решил всё же закончить и, раскрасневшись от долгой беседы, пулей вылетел из медкабинета. А Чимин ещё долго глядел ему вслед, хоть и дверь закрылась через три секунды после его выхода. Он в голове строил его маршрут и представлял как он бежит, смешно так, язык высовывая, тяжело дыша. Он милый, это Чонгук, просто стесняется сильно.       А Чонгук ещё долго продолжал верить, что Чимин не замечает, что он каждую ночь в одно и то же время приходит к нему в палату и просто смотрит. Он не догадался, даже когда Чимин стал оставлять для него включённый светильник. Чонгук сначала сидит и смотрит долго-долго, каждую деталь рассматривает, а потом тихо уходит, выключая за собой свет.       Ему просто нравилось разглядывать его – он здесь был совсем другим: бардак на голове вместо тщательно уложенных волос и гладкий лоб, вместо привычных хмурых морщин. Чонгуку так и хотелось провести по нему пальцем, а ещё лучше вообще прижаться к спящему всем телом и ощущать его тепло. Но он как обычно вздыхал, выключал свет и, не замечая в темноте довольной улыбки, скрывался за дверью.

***

      — Правда не знаешь этот фильм? Ты отстал от жизни, Чонгук-и.       Чонгук стесняется очень, когда этот прямолинейный, но до боли милый хён вечно дразнит его и называет ласково, хоть и знакомы они от силы месяц. А то, что он ещё и касается его кожи вечно нежно, но бесстыдно, ещё больше смущает. А Чонгуку всего шестнадцать, он боится и слова лишнего сказать, боится, что хён его глупым посчитает.       — Здесь фильмы не посмотришь, режим тюремный.       — Может, сбежим тогда? Как в том самом фильме, я сам бегать не могу, ты посадишь меня на коляску, и мы будем гулять и смеяться. А потом я покажу тебе этот фильм от самого начала и до самого конца титр.       Чонгук в глубине души очень хотел с Чимином вместе сбежать, но все равно боялся перемен и нервозно закусывал губу, чтобы молчание не было таким мучительным.       — Чонгук-и, хватит кусать губы. — Чонгук следил за лицом Чимина, который сначала картинно надул губы, а потом усмехнулся. — Я, конечно, терпеливый, но пощади мою ногу и руку.       — Не понимаю о чем ты.       — Не делай вид, будто не догадываешься. Наверняка на всю жизнь запомнил, как я тебя красивым назвал. А я слов на ветер не бросаю.       И Чонгук уже не знал куда скрыться от пристального взгляда, поэтому схватил с тумбочки пачку таблеток и принялся читать одно единственное слово с названием препарата, повторенное пару десятков раз в виде узора. И молчал, сказать-то и нечего было. А Чимин, до этого опершийся на локоть, снова плюхнулся на подушку, взглянув в потолок.       — Моя мать беспокоится обо мне, я бы хотел её навестить. Она сама не может – работает. — Он помолчал немного, а потом ткнул Чонгука в грудь и хищно так посмотрел. — Укради меня. И сам сбеги со мной вместе. Я покажу тебе свой дом и большой белый рояль, тебе понравится, обещаю.       Чонгук даже слюной поперхнулся. Идея была неплохой по его мнению, хоть на деле и ужасно глупой и безрассудной. Но был бы Чимин Чимином, если бы не предлагал глупые идеи, и был бы Чонгук Чонгуком, не отвечая на них согласием, хоть и немного поломавшись сначала?       — Давай... сбежим. Я хочу. — Он произнёс это так тихо, наклонившись чуть ли не к самой земле, что Чимину пришлось почти вплотную прислонить лоб к Чонгукову, чтобы хоть что-нибудь услышать. Чонгука, казалось, разорвёт на части, он был таким раскалённым и уже почти бордовым. Чимин ещё немного задержался у лба Чонгука, а потом так же тихо шепнул ему в ухо:       — Отлично. Давай прямо сейчас.