даты прошлого.

Открытое настежь окно, разбросанные по комнате вещи, запах дыма и гари, смешанный с приторным ароматом мелиссы, доносящимся из глиняной кружки на столе. В мусорном ведре горят фотографии, на которых счастливые лица. Когда-то были такими. Вместе с фотографиями, на пару, обрывки страниц из старого дневника юношеских времён. —…Жизнь становится лучше, — низкий хриплый голос раздаётся по комнате эхом, а потом следует едкий смешок, — Смешно. Весь дневник летит в ведро, а за ним все остальные тетради с рисунками, песнями и стихами. Вырывает фотографии из блокнотов, альбомов; срывает со стен; вытаскивает из красивых винтажных рамок и выбрасывает в огонь, не желая оставлять ничего. Всё и так в памяти, всё и так напоминает каждый раз, всё и так давит на него с неописуемой силой. Все эти вещи в очередной раз напоминают ему о т о й жизни, которая была идеальна, в которую хочется вернуться, которая тянет за собой, которая вынуждает его идти на безумные шаги. Он так сильно пытается оборвать с ней все связи, так сильно пытается забыть, уйти от прошлого, но оно возвращается с новой силой в салоне тату-мастера, когда вместо типичной татуировки в виде воющего волка, он меняет все планы и набивает себе значимые даты, обещая не забыть, приговаривая, что нельзя. Ему нельзя отпустить это, нельзя оставить там в прошлом, нельзя оставить это между двумя датами, а самому идти вперёд, будто бы ничего не случилось. Да, он противоречит себе и его это бесит ещё сильнее, чем осознание того, что второе его «Я» не соглашается с первым, и всегда берёт борозды правления в свои руки. То второе «Я» — депрессия, самобичевание, уныние, страна без счастья, страна боли. То его второе «Я» всегда давит, всегда ущемляет его в желаниях и возвращает в сырую реальность. То его второе «Я» заставляет его взять в руку лезвие и вертикально провести по запястью, сильно не надавливая, растягивая эту жгучую боль на подольше. То его второе «Я» издевается над первым и винит во всём случившимся. И ужаснее всего то, что он слушает своё второе «Я» и даёт ему право на все. — Ты слабак, — с ненавистью в голосе бормочет сам себе под нос, искусывая красные губы до крови уже в который раз, нависая над старой раковиной, что покрылась трещинами, глядя на своё отражение, испытывая жгучее отвращение к самому себе, — Посмотри кем ты стал, посмотри в кого превратился. От тебя не осталось нисколечко, ты — монстр, который доживает свои дни, высчитывая свой собственный конец как самый главный праздник жизни, блять. В голове проскальзывает глупая идея, но он, сам не осознавая её ничтожности, бежит к блокноту, записывая всё до мельчайших подробностей, каждую свою мысль, каждый отрывок, каждую зарисовку или возможный план — всё, что только что блеснуло в его голове. — 12.06.1941 — 03.05.2005, — дрожащей рукой пишет даты, матерясь про себя, обещая больше не возвращаться к этому, стереть эти даты со своего сознания и оставить только на одном месте — на теле, в виде незамысловатой татуировки, — 14.04.1961 — 15.03.2010, — продолжает и уже готов выругнуться вслух, устроив скандал лишь с воздухом, что окружал его. Он бы мог поравняться с мебелью своими силами, но сам понимает безумность этой мысли, ведь потом будет жалеть, что невзначай, во время борьбы со своим внутренним «Я» разбил телевизор, который хоть как-то заменял ту тишину в его квартире. Да, он глупец и да, его идеи неосознанны, но он понятия не имеет, что ему делать дальше в этой жизни и записывает новую дату — 27.11.1992, оставляя после прочерка временную пустоту, обещая вскоре подумать над этим и заполнить, или проявить фантазию непременно в салоне тату-мастера, на ходу продумав детали. Пожалуй, этот вариант будет лучше, иначе здесь, сидя в компании пустых полок, на которых красовались фотографии, он останется лишь со своими сомнениями и личными демонами, хватит уже и того факта, что сходит с ума. Он сидит ещё пару минут на диване возле столика, что называется журнальным, но для него просто полочка для ног, а потом вдохнув побольше воздуха, как перед очередной рюмкой водки, хватает кожанку и вылетает из квартиры второго этажа, хлопая дверью, заставляя статуэтки возле телевизора содрогнуться, а рыжего кота запрятаться под диван — он уже привык к такому психу со стороны своего хозяина, это уже даже не в новинку никому, тем более соседям, что привыкли к разговорам хозяина квартиры самого с собой. Кажется, что уже весь блок квартир знает, что за дверью с номером 30, живёт ненормальный и неуравновешенный парень, который просрал всё, что было в его жизни и не может держать себя в руках, режет руки, напивается таблетками и просто напивается, и кидается из окна книгами, выкрикивая непристойные слова. Пойти против него — нет смысла. Его уже отнесли к той классификации людей, что «не доживут до 28», трагично покончив с жизнью, самоубийством. Все только и ждут, когда его труп завоняется в этой гадкой и противной квартирке, чтобы можно было бы избавиться даже о мысли о нём. Такой путь куда проще, нежели пытаться выселить его или же судиться с ним за чрезмерный шум после одиннадцати часов вечера — это даже звучит слишком сложно. Все предпочитают ждать, выжидать и наслаждаться тем как он мучается.

***

* * * — Что будем делать? Ты заранее решил или сегодня импровизация? Я обычно не спрашиваю, но с чего вдруг такое резкое желание забить своё тело? Ты, обычно, мелочился, делал себе памятные маленькие татуировки в области кистей или же возле шеи, не больше, а тут врываешься с огнём в глазах и желанием забить почти всю спину. Выкладывай, что там у тебя, — снимая перчатки и садясь на стул, с интересом спрашивает тёмноволосый парень, заранее догадываясь, что за простыми тату, у его сегодняшнего клиента, есть какая-то очередная история, наполненная трагедией. — Оно тебе надо, Лэй? Своих проблем маловато? , — грубость в его голосе так явно проявлялась, что казалось он вообще не настроен на любой вид разговора, уже не говоря о рассказе и замысле своих татуировок. — Да тише ты, я же просто, как друг, хотел спросить, что у тебя случилось, а ты сразу в штыки. Если дела не заладились — не срывай на мне все свои психи, — заканчивает не долгий диалог и разворачивается спиной, начиная подготовку к созданию тату, — Чёрные? — Да, — сухо и всё в том же привычном тоне отвечает парень, удобно устроившись на кушетке, лёжа на животе. — Что же это будет? — Даты, — сухой ответ и он полностью уходит в себя, протягивая парню лист с заранее подготовленными и продуманным эскизом, предупреждая, что когда дойдёт до третьей — скажет, а пока ему остаётся лишь думать о том, чем будет заканчиваться та третья. Своё первое тату он сделал в восемнадцать лет и если быть точнее, месяц спустя дня рождения, называя это вызовом в адрес своих родителей, которые заковали его в цепи, правила, обязанности, моральные устои. Он набил букву V, означающую одно важное имя, на тыльной стороны безымянного пальца и ничуть не пожалел с того дня о содеянном, когда же мать проклинала своего сына, умоляя свести её незамедлительно, чуть ли не каждый божий день. Вторым был набит знак зодиака, чуть ниже затылка, и в довольно маленьком размере, но его не волновало даже тогда, увидит кто-то или нет. Это было для него, на память. Кое-что важное, кое-что памятное. «То что не даёт мне забыть самого себя», — объяснял он Лэю пару лет назад, во время их второй встречи. Каждая татуировка что-то значила и в отличии от тупых людей, что тыкали в альбом с уже готовыми рисунками прямо в тату-салоне, он весьма обходительно подходил к выбору, чтобы всегда можно было рассказать о чём сделанное тату и что оно значит, если вдруг спросят. Третьим был рисунок животного, то ли волка, то ли собаки — сам до сих пор не знает, но говорил, что это что-то между домашней собакой, которую с ноги выкинули из дома и волком, у которого дома уже никогда не будет, а сам он на грани между первым и вторым, чувствуя себя породистым, но всеми брошенным щенком, который просто надоел этому миру. Хотел бы сравнить себя с волком, вольным и свободолюбивым, но его держат в оковах собственных страхи и предрассудки, о какой свободе может идти речь? Называть себя домашней собакой не позволил бы, не имея того самого дома. Крыша над головой — да есть. Дом — нет. Та квартира, что служит ему крышей равноценна коробке из-под мусора в переулке для собаки — на одну ночь, просто перекантоваться и идти дальше в поисках чего-то лучшего. С одной стороны ему страшно становиться другим, ведь образ бродячего пса вжился в него настолько сильно, впился в кожу, как родной, что он непроизвольно стал забывать какого это иметь д о м. Какого это быть нужным кому-то, кроме владельца квартиры, которому ты выплачиваешь аренду или старухе с соседней квартиры, которой ты обещаешь выгуливать двух её псов каждое утро? Какого это ощущать тепло не от горячего переносного камина, а от человека, который тебя любит? Какого это быть любимым кем-то? — Ауч, — выводит из состояния мыслей жгучая боль в лопатках и он не удерживаясь, скулит подобно собаке. — Ты просто привык к маленьким тату, сейчас понятное дело будет больно. Анестетик нужен? , — заботливо спрашивает его брюнет, перед глазами маяча баночкой. — Нет, ты же знаешь, что я не люблю всю эту дребедень, так что продолжай, — и он опять проваливается в свои собственные мысли, заглушая физическую боль моральной, воспоминаниями. Четвёртое тату было набито по пьяни, но до мельчайших частиц помнит каково это было рисовать в состояние «я скоро свалюсь» странный узор вместо радужки и зрачка, и утверждать, что это глаз, убеждать Лэя, что он так видит, и что на самом деле тут глубокий скрытый смысл, а на предложения друга прийти завтра, культурно послать его и сесть на кушетку, задернув правый рукав, выставляя мастеру запястье. Глаз, что был нарисован тогда — заранее продуманный, до каждой детали. Обычное веко, редковатые ресницы, стандартный разрез глаза, но вместо радужки и зрачка — узор. В начале кажется, что это закорючки, больше похожие на рисунки ребёнка, точнее попытки что-то нарисовать, но если приглядеться или хотя бы выслушать то, что видит тут парень, можно понять, что за закорючками скрывается странный лес со странными деревьями, а вместо той «чёрной, вроде бы штуковины», как сказал Лэй, можно увидеть пожар, бесконечный и невероятно сильный. «Это моя душа», — объясняет парень мастеру, понимая, что тот уже готов ко всему, к каждой выходке своего закадычного друга, к каждому его видению этого мира. Это его душа, что может быть проще? Красивый лес, который охвачен пламенем. Но ирония всего этого в том, что в отличии от тёмно-синего цвета глаза, тёмно-зелёных ресниц, лес и пожар были чисто чёрными, и были одного цвета. / — И что же это значит? Почему они одного цвета? , — продолжает интересоваться мастер, подготавливая краску. — Пожар того же цвета, что и лес, потому что исходит непосредственно из и из-за этого самого леса. Если быть точнее, пожар, огонь — детище леса. Он слишком заигрался со спичками и случайно поджёг всё вокруг, не смог остановиться, — его затуманенный алкоголем разум ни чуть не помешал ему быть серьёзным в тот момент. / Последнее сделанное ним тату и самое главное, как считает он сам, что не даёт забыть важной вещи в жизни, стала фраза на латинском языке, к выбору которой подошёл очень основательно, заранее изучив хотя бы основы языка, его историю и предысторию самой крылатой фразы. «mementō morī» вертикально располагалась на его левой руке, по направлению вены. / — Переведи, — мастер был весьма удивлён выбором парня в этот раз. Он привык, что к нему приходят с английскими фразами, хвастаясь знанием этого самого языка, но в большинстве своём, большинство тех предложений или фраз, с которыми к нему приходили несли в себе странный мотив, глупый смысл с отсутствием хоть какой-то истории. Одна девушка просила набить ей стрелку под пупком, а парень набил себе слово «asshole» на предплечье, а когда Лэй спросил знает ли он что это, тот хмыкнул и ответил, что бывшая крикнула ему это после расставания, сказав, что это означает, что он невозможный во всех планах, а он сам не осознавая всей своей глупости, даже не поискал слово во всемирной паутине, сразу побежал в тату-салон, решив, что это что-то до невозможности крутое. — Помни о смерти. Помни, что придётся умирать, — его низкий голос, как всегда не выражающий спектр эмоций, вгоняет мастера в смятение и тот по привычке откладывает машинку, садится на стул и вопросительно смотрит на своего непостоянного клиента, в ожидании истории, — Я считаю, что никто не должен забывать это, никто не должен глупо терять голову, безоговорочно отдаваться своим желаниям и мечтам, всегда знать, что есть предел. Гнать на бешеной скорости, но нажать на тормоза. Даже в моменты огромной радости, во время прилива бесконечного, как кажется, счастья, не забывать, что всему приходит конец — печальный он или нет, уже не зависит ни от кого. Если я вдруг решу, что моя жизнь стала краше, что в ней появился свет, я взгляну на левую руку и это вернёт меня в реальность. — Почему вертикально и вдоль вены? , — вновь вопрос. Казалось бы мастер наполнен вопросами к нему, но по сути он его правда интересовал. Его внутренний мир не то, что дебри, чаща или же бездна; его мир — чёрная дыра, не изведанная никем, лишь вся в догадках и предположениях окружающих людей. — Потому что порезав вену вертикально я… — Не продолжай, я понял. Ты так напоминаешь себе о смерти? Суицидник чёртовый, — парень не психует и даже не осуждает его, а скорее свыкается в очередной раз с мыслью, что вот это вот чудо собирается сотворить нечто выходящее из его понимания, но наставить его на путь истинный он никак не сможет. — Если я зайду слишком далеко и надавлю, я просто буду помнить к чему это меня приведёт./ — Третья. Ты просил сказать тебе, — парень откладывает своё оборудование и ждёт, когда его друг выйдет из своего привычного состояния, — Надумал? — Да, смотри, в том же стиле, что и все остальные даты, — он поворачивает голову и смотрит куда-то в даль, пытаясь точно сопоставить нужную ему дату, правильно высчитать, не оплошать, как он всегда любит, — 03.05. — То же, что и у первой даты? — Да, только теперешний год, — и вновь проваливается в себя, уже не слыша удивленные вопросы своего друга, вновь погрузившись в свой собственный мир, где он ведёт дискуссии со своим вторым «Я».