даты прошлого.

Выжженные страницы старого дневника беспорядочно разбросаны по всему дивану, кое-какие из них всё ещё слегка целые, на некоторых можно разглядеть надписи, остальные полностью впитали в себя силу огня, но он помнит и так всё, что там написано и без этих глупых листов бумаги. Слишком частое чтение своих собственных мыслей, что были переданы бумаге, вынудило его запомнить мельчайшие детали, даже те, что были написаны в возрасте тринадцати лет. Тринадцать лет. Цифры отрывками отдаются в сознании, и он корчится от боли, пока воспоминания, пользуясь случаям, вновь дают о себе знать. Тот день был ужасным, тот день был роковым в становлении его самого, такого как он есть сейчас. Тот день отмечен чёрным на всех календарях, что были у него после две тысячи пятого года. Тот день был лишь началом, но уже знаменовал конец. Чанёлю было тринадцать лет, когда его постигла первая потеря. Первая боль, первые слёзы утраты и первое осознание того, что ничего уже не вернуть, и что всё не будет как раньше. Машина времени не появиться на «раз, два, три», воскрешающий камень не попадётся в разорванном мячике для футбола и не будет никакого взмаха палочки, при закрытии и открытие глаз ничего не изменится. Всё уже будет не так.

***

Чанёлю было тринадцать лет, когда он потерял человека, что заменял ему всех сразу. Человека, что был ему за отца и за лучшего друга. Человека, что был с ним каждый день и не смотря на вредный ребяческий характер, выполнял всего его прихоти. Человека, что был ему всем миром. — Дедушка! Ты меня слышишь? Дедушка, очнись! , — громкие всхлипы ребёнка отдавались эхом по всей комнаты и пришедшие на шум родители, тут же оттащили его от кровати. Первая мысль — это страх. Он попросту боялся, потому что не знал как, потому что не знал что. Он не знал, что ему делать. Слышит где-то фоном крик матери о том, что стоит звонить врачам и быстрее, но не может сдвинуться с места. Ему кажется, что если он уйдёт, то потеряет эту весомую связь с человеком. Если он сейчас встанет и выйдет из комнаты, то всё уже будет не так. Весь его мир будет другим. И он просто сидит, уставившись в стену напротив, просто слышит громкие рыдания матери и бабушки, попытки отчима утешить всех, а потом дикий плач младшего брата с соседней комнаты, что успел проснуться от внешнего шума. Но сам он больше не плачет. Просто не может. Слёзы не идут, а он находится где-то не здесь, где-то на затворках своего сознания, сопоставляя все факты в единую кучу. Он старается прийти в себя, старается выйти из этого состояния, старается подойти поддержать всех, но глупо не может. Ноги перестали слушаться, а руки замком расположились вокруг ног, пока зрачки даже ни на секунду не дёрнулись. Он бы просидел так ещё несколько дней, если не громко кричащий на него отчим, злобно зыркая глазами, командуя пойти взять телефон и набрать номер скорой помощи. Ноги предательски подкашиваются, и его шатает со стороны в сторону, он будто обезумел, будто пьян. Ничего уже не слышит и не видит. Наугад тыкает ранее заученные цифры и, дрожа рукой, прикладывает телефон к уху, уловив лишь тихий гудок на другом конце. — Да, то есть, нет, то есть да. Приезжайте скорее, — успевает сказать, и бросает телефон на пол, сосредоточив взгляд на дереве, что росло за окном. Медленно пытается усмирить сердцебиение, что участилось до безумия. Сжимает руки в кулаки, ногтями впиваясь в кожу. Зубами закусывает внутреннюю сторону щеки. Всё ещё не отводит взгляда от дерева, что успело схватить всё его внимание. Он всё так же где-то не здесь, в своём мире, где пока что всё хорошо, который пока что не успел разрушиться под тягостью событий, произошедших в последние пару минут. Слышит на затворках сознания непрекращающиеся рыдания матери, что вероятно крепко вцепилась в руку своего отца и всё так же сильнее закусывает губу, пока всё тот же чёрствый голос отчима не выводит его с невесомости. — Позвони ещё раз! , — всё так же командным голосом, всё так же грубо и холодно вторит он, и Чанёль уже машинально набирает те же цифры и машинально повторяет те же самые действия, меняя суть своих реплик, прося приехать быстрее, приговаривая, что всё плохо. Девушка на другом конце пытается успокоить его, но он спокоен, он просто выполняет просьбу, то, что ему доверили сделать и снова просит её поторопить фельдшеров. Звонок во входную дверь снова позволяет ему исчезнуть из того состояния и ноги сами несут его к двери. Не задумываясь, открывает и впускает людей вовнутрь, рукой направляя их. Они задают ему вопросы, что-то спрашивают, пытаются узнать как он сам, пихают в руку успокоительное и рекомендуют выпить с большим объёмом воды, а потом исчезают в самой дальней комнате за углом, громко хлопая дверью. Через пару минут он уже вновь слышит крики матери и безудержные вопли бабушки, всё те же попытки отчима успокоить их всех и двух врачей, что с носилками покидает квартиру, а вслед за ними всё семейство и он просто провожает взглядом. Просто даёт уйти и садится на стул, поджав ноги под себя, вновь закрепляя их в объятия свои рук, сцепляя замком. Он отчётливо помнит похороны. Не плакал. Опять. Никак не мог выронить и слезы, ловя на себе взгляды родственников. Они, по всей видимости, считали его бесчувственным или просто чёрствым, но никто подумать просто не мог, что Чанёль прямо в тот момент просто не верит своим глазам. Он смотрит на деревянный гроб, на выкопанную яму, на атмосферу вокруг, но всё так же не верит, что это правда. Ему кажется, что это сон, кошмар, чья-то глупая шутка и что сейчас всё встанет в норму. Но даже через час, когда они выехали с кладбища, ничего не встало в норму. Дома он всё так же ведёт себя как раньше. Всё так же играется с младшим братом, улыбается, веселится, пока отчим даёт очередной подзатыльник, называя его «холодной тварью», замечая, что никто не собирается его останавливать. Мать всё так же рыдает, бабушка закрылась в соседней комнате и никто не подходит к нему, не спрашивает как он. Только соседка, зашедшая высказать соболезнования, нежно проводит рукой по голове, аккуратно целуя в лоб, обещая, что всё будет хорошо. И он плачет. Спустя два месяца. Плачет ночью. В подушку.