даты прошлого.

Привязанность имеет множество сторон. Как хороших, так и до безумия плохих. Как две стороны одной монеты и самое ужасное, что одновременно и самое прекрасное, загадочное и не возможно предсказать, так этот тот факт, что никогда не знаешь какой стороной тебе обернётся всё в этот раз. Если повезёт и фортуна будет улыбаться во все тридцать два, то привязанность будет схожа с чем-то лёгким и невесомым, а если нет, то единственное, что она будет нести в себе, так это боль, разочарование и мучительные страдания где-то в области груди, схожее с глубокими порезами от ножа.

Если привяжешься к человеку, то будет больно отпускать.

Чанёль как никто другой прекрасно знал, что несёт в себе это жгучее болезненное чувство «привязанность». Он знал, сколько боли вмещает в себя одно лишь слово и сколько страданий может принести. Знал, что будет дальше, что может быть, как будет, с какой силой будет больно. Знал абсолютно всё, но не умел бороться с этим. Даже зная самые главные слабости своего врага, не факт, что выйдешь победителем. И он никогда им не был. Он всегда проигрывал. Всегда сдавался. Поддавался. Выходил из игры раненым и подбитым со всех сторон, но всё равно продолжал. Он не мог остановиться. Просто не мог. Это чувство, это состояние… Оно как наркотик, как букетно-конфетный период или конфетно-букетный, тот что самый милый и самый слащавый, и такой до безумия приятный, что просто хочется ощущать вновь и вновь. Он наслаждался этими моментами удовлетворения, наслаждался этой из краёв выпадающей радостью, что была присуща, а потом без оглядки падал в бездну, сам того не понимая. Снова и снова на одни и те же грабли, по одной и той же протоптанной дороге, прямиком в зыбучие пески. Это выводило. Эта его собственная слабость и даже нравоучительные лекции от самого себя, раскладка всего по полочкам, взвешивание «за» и «против» не помогало. Это было его личное проклятье, как проклятье принцессы Авроры. Чтобы она не делала, но в шестнадцать лет уколется об иголку веретена. Никак этого не избежать, казалось бы. Только Чанёль не принцесса и его не обрекла Малефисента не страдания, вроде ожидания поцелуя своего принца. Тебе не надо будет привязываться, если рядом никого не будет. Если оставаться только одному, то никто не посмеет причинить тебе боль. Никто не посмеет навредить тебе. Никто не посмеет войти в твой мир. Никто не посмеет диктовать свои правила. Никто не посмеет менять тебя. Никто от тебя не уйдёт. Будешь только ты один и никого больше. И это ему нравилось. Нравилось это вездесущее одиночество, прущее со всех концов его квартиры. Его устраивала эта атмосфера, когда есть только он один и никого больше. Сломанный телевизор когда-то заменял ту ужасную тишину, но сейчас он свыкся с мыслью, что в тишине он может думать, он не забывает. Ему нельзя забывать. Просто нельзя. Категорически нельзя. Он должен помнить. Помнить всё, что было в его жизни, до того как слово «привязанность» стало лишь пустым воздухом. Обязан помнить, как он пришёл к такому состоянию. Ему придётся помнить, ведь это то, что движет ним. То, что скрыто в его татуировках по всему телу. Это то, что помогает ему оставаться самим собой. То, что заставляет его не искать для себя справедливости. То, что вынуждает его терпеть страдания внутри, позволяет собственным демонам брать власть.

Это то, что составляет всего его.