Поломанные

Боль была его реальностью так долго, что ее отсутствие оказалось оглушающим. Тело ныло и гудело под повязками, напоминая о каждом порезе, каждом ударе хлыста. Но еще и другой, той, что сидела глубоко в груди, выедая все на своем пути, оставляя после себя ледяную пустоту. Ее не стало. Гладио Тор проснулся не от кошмара, а от тишины внутри. Он лежал на спине, и первое, что он ощутил, — тепло. Тяжелое, сонное, живое тепло, прижавшееся всем боком к его левому боку, от плеча до бедра. Голова с длинными, цвета спелой пшеницы волосами, лежала у него на плече. Ровное, чуть слышное дыхание опаляло кожу на ключице. Он не двигался, боясь спугнуть мираж. Его взгляд скользнул по знакомому потолку его спальни, по тяжелым балкам, в которых угадывались очертания чудовищ. Все было на своих местах. Массивная деревянная кровать. Тяжелые портьеры, сквозь которые пробивался рассветный свет, окрашивая комнату в пепельно-серые и сизые тона. Но мир перевернулся. Медленно, с усилием, словно его конечности были отлиты из свинца, он повернул голову. Леми. Не кукла. Не пустая оболочка. Не «лот номер одиннадцать». Он спал, и на его лице была жизнь. Легкая морщинка между бровей, будто от невесомой тревоги. Полуоткрытые губы, влажные и мягкие. Длинные ресницы отбрасывали тени на бледные, но уже не мертвенно-белые щеки. Одна его рука была закинута на грудь Гладио, ладонь лежала поверх повязки, прикрывавшей тот самый, едва затянувшийся шрам от меча. И метка. Его метка. Та самая, что годами была незаживающей, сочащейся язвой, теперь выглядела чистой. Рисунок винтажного зеркальца с витиеватыми символами был бледным, но четким. Он не болел. Он… теплился. Тихой, умиротворяющей теплотой, которая растекалась по руке и всему телу, согревая изнутри лучше любого камина. Гладио осторожно, кончиками пальцев, коснулся тыльной стороны ладони Леми, лежавшей на его груди. Кожа была прохладной, но живой. Он чувствовал под ней тонкие кости, биение крови. Зверь внутри, тот самый, что рычал и требовал крови, теперь мурлыкал, свернувшись клубком где-то под сердцем. Он позволил себе закрыть глаза, погрузившись в это новое, непривычное ощущение — покой. Шум за дверью — приглушенные шаги, скрип половицы — заставил его мгновенно вернуться в реальность. Веки резко взлетели вверх, тело напряглось, готовое к броску. Старая привычка. Леми шевельнулся. Легкий вздох, и его глаза медленно открылись. Не пустота. Не стеклянная поволока отрешенности. В серых, как утреннее небо, глазах плавало недоумение, легкий испуг и… узнавание. Они молча смотрели друг на друга в сером свете наступающего утра. Гладио видел, как в глубине этих глаз шевелятся обрывки ужаса, тени подвала и хлыста. Но они не захлестывали. Они были лишь частью того, что видели эти глаза. — Ты… — голос Леми был хриплым от сна, едва слышным. Он не закончил. Гладио не стал его торопить. Он просто ждал, его большой палец продолжал мелкие, успокаивающие движения по руке Леми. — Ты здесь, — наконец выдохнул Леми, и это прозвучало не как вопрос, а как констатация самого важного в мире факта. — Да, — односложно, но с той самой интонацией, которую Гладио не использовал никогда — без металла, без скрытой угрозы, без усталой насмешки. Просто «да». Леми прикрыл глаза, словно проверяя, не исчезнет ли ощущение. Потом снова открыл. Он медленно убрал руку с груди Гладио и приподнялся на локте. Его взгляд упал на запястье Гладио, на бледный, но целый рисунок. — Она… не болит, — снова прошептал он. — Нет, — Гладио сел, скрывая гримасу от боли в растянутых мышцах. — Не болит. Он посмотрел на запястье Леми. Такая же метка, зеркальное отражение его собственной, тоже бледная, но живая. Следы от наручников вокруг нее уже были лишь тонкими розовыми полосками. Вставать было пыткой. Каждая мышца кричала о перенапряжении, каждый шрам горел напоминанием. Но когда он поставил ноги на прохладный паркет, это стало его возвращением. Это стало их воссоединением. Ествественным и органичным. Он подошел к окну и раздвинул тяжелую портьеру. Рассвет разгорался, окрашивая небо в персиковые и золотые тона. Внизу, в саду, все было так же спокойно. Никакой угрозы. Только тишина и первый крик пробуждающейся птицы. Он почувствовал, как Леми встал рядом. Не вплотную, а на расстоянии вытянутой руки. Он смотрел в окно, и в его глазах отражался восход. — Я помню яблоко, — тихо сказал Леми, не глядя на него. — Красное. Оно выкатилось у меня из руки. Гладио сжал кулаки. Память услужливо подкинула образ: Леми, оседающий у колонны, алое яблоко, катящееся по паркету. — Его больше нет, — ответил он, и в его голосе снова зазвучали знакомые стальные нотки. Обещание. Обещание того, что ничего подобного больше не повторится. Леми кивнул, словно уловил этот скрытый смысл. Он повернулся и вышел в ванную. Через мгновение Гладио услышал звук льющейся воды. Он остался у окна, глядя, как солнце поднимается выше, разгоняя ночные тени. В груди было странно и непривычно. Не пусто. Не холодно. Было… цельно. Когда Леми вернулся, его волосы были влажными, а на лице блестели капли воды. Он выглядел хрупким, но не сломанным. — Я хочу есть, — заявил он просто, как ребенок. Уголок губ Гладио дрогнул в подобии улыбки. — И я, — он отступил от окна и, превозмогая боль, двинулся к двери. Он не проверял, идет ли Леми за ним, он и так это знал. Они шли по коридору особняка, и их шаги отдавались эхом в утренней тишине. Два силуэта, два шрама, две половинки, нашедшие друг друга в хаосе сломанного мира. И на их запястьях, будто дав друг другу обет, теплились одинаковые метки. Первое утро после битвы только начиналось