Цена бессмертия

Проходит несколько часов после того, как они проворачивают это. Америка сидит в вычурной гостиной Английского дома, смотрит новости и потягивает огромную кока-колу. Как ни в чем не бывало. Англия всматривается в его лицо, сидя рядом и перекинув ногу на ногу. Он пытается понять, что у американца в голове или, ещё лучше, на сердце, но замечает лишь холодный отблеск стекла в оправе очков. Альфред доподлинно непроницаем. И таким Англия видит его крайне редко. Это же Америка, чёрт возьми. Артур ожидал, — он до сих пор ждёт, — что Альфред, по меньшей мере, начнёт прикидываться недалеким дурачком, отрекаясь от ответственности. Это же в его духе. В его духе свалить в штаты и не вспоминать ни о чем, пока не потребуется. А не сидеть здесь, в его доме, и молчать. Америка молчит. Эта фраза такая же глубокомысленная и удручающая, как знаменитая «Иисус плакал». Тот же эффект. — Хэй, — Альфред отводит взгляд от экрана. — Боже, Арти, только не говори, что тебя мучает совесть. Ха-ха, куда ты запихнул моего старого доброго циника? Он роняет банку из-под колы на журнальный столик и подсаживается ближе, кладя пятерню на чужой затылок. Поглаживает волосы большим пальцем. Артур морщится про себя и растягивает губы в расслабляющей улыбке на деле. — Что ты городишь? Совесть… — Англия хмыкает. — Совесть… Она никогда меня не мучает, Америка. А знаешь почему? — Потому что ты бездушный сукин сын? — Альфред усмехается, и до Артура доходит, что он не трезв. Видимо, гребаная Кока-Кола была с авторскими добавками. Ясно. — О, ты находишь? — он приподнимает бровь отработанным движением, его ухмылка режет глаза. — Нет. Хотя… Неважно. Дело в том, что я все делаю так, как считаю нужным, и это правильно. Я не совершаю ничего того, из-за чего нужно будет торговаться с совестью и думаю о народе. Если бы я не считал это правильным, то и не делал бы. Я чувствую уверенность. А ты? Конечно, он лжет. И Альфред, должно быть, даже в курсе. Он намного умнее, чем хочет казаться. Но какая теперь разница? Какая разница вообще? К черту. — Я… — Америка мотает головой влево-вправо, будто упускает связь со временем и пространством, и бросает — чересчур осмысленный — взгляд на Артура, улыбаясь. Не голливудской, приклеенной улыбкой, а настоящей и доподлинно жуткой. Такая бывает у клоунов убийц из фильмов ужасов. Артур некстати вспоминает, что больше семидесяти процентов самых страшных серийных преступлений совершили американцы. И этот человек делает вид, что боится приведений. За все века Англия хорошо усвоил, что взаправду бояться стоит лишь живых. — Я счастлив, Арти! — он прикрывает глаза и делает глубокий вздох, словно только теперь может дышать свободно. — Хах, я мечтал об этом слишком долго. И мы ведь успели, не допустили, чтобы зло поднялось с колен! — он смеётся. — И теперь только представь, все ресурсы твои и мои — наши. Эта разработка пришлась как раз кстати! Мой президент в восторге от неё, давно такого не было… Альфред фонтанирует, словно передержанное шампанское, из которого Артуру случилось вытащить пробку. На самом деле это ужасно. Потому что Англия не хотел ни открывать, ни пить. — Англия? — Артур пропускает мимо ушей половину из того, что говорит американец, и фокусируется на своём имени, оклике, плывущему по комнате. Он даже может рассмотреть его, сказать, что тот светло-зеленый и пахнет виски изо рта Америки. — Англия? Утопая в странных мыслях, англичанин не сразу замечает, как Альфред склоняется к его шее и оказывается близко. Неприлично близко. Он напрягается всем телом, когда чужие губы прихватывают тонкую кожу, и замирает в оцепенении. Ну нет. Этот полудурок снова за своё. Видит бог, Англия не настроен устраивать сцены. Он вообще не на что сейчас не настроен, чёрт возьми. Америка что-то шепчет судорожно, спускаясь ниже. Англия хмурится и мягко отстраняет Альфреда от себя. Выражение лица Артура — словно он отмахивается от назойливой мухи. Жирной, жужжащей и ядовитой. Гребаной мухи ЦЭЦЭ. Все это не укрывается от внимания Америки. Малец все же иногда умеет читать ситуацию. Правда, по слогам, но хоть что-то. — Ну что за хрень, Англия?! Что не так?! Что опять не так?.. — он отшатывается от того, кого целовал пару секунд назад, как от прокаженного и краснеет. Ему это не к лицу. — Ничего, отвали, — вяло отзывается Артур. — Уже поздно. Я хочу побыть один. Иди к себе, пока я тебя на улицу не выставил. Америка давится возмущением. Артур пытается подняться, но Альфред толкает его назад, как пушинку. Ему это ничего не стоит. Ему ничего не стоит развалить тут все к хренам. И Англия прекрасно осведомлен. Надо сказать, даже слишком осведомлен. — Нет, давай поговорим! — взрывается американец. — Я хочу знать, что не так. Ты же хочешь этого, и всегда хотел, я знаю. Я знаю, что я тебе нужен. Так какого.? Почему ты все время ведешь себя, как фригидная сучка?! Воспитание Англии не очень-то позволяет ему закатывать глаза. Но к дьяволу его. — Ты щенок. Я не обязан перед тобой отчитываться. Я буду заниматься тем, чем захочу, и когда я этого захочу. Сейчас я хочу, чтобы ты оказался как можно дальше от меня! Он больше не пытается встать. Смотрит на Америку холодно и оценивающе. Иногда в такие моменты ему становится не по себе, изредка он даже испытывает страх, но сейчас… Просто хочется, чтобы его, наконец, оставили в покое. И пускай все провалится под землю — ему плевать. Уже плевать. — А, может, ты так мстишь, м?! — не унимается Альфред. — Знаешь, что я тебе скажу?.. — он смотрит в глаза Англии — ехидные и как будто скучающие, и его раздражает это выражение. Взгляд Америки блуждает по ресницам, скулам, губам… Чёрт. По ресницам, скулам, подбородку, изгибу шеи. Хмыкает. Склоняется резко и кусает больно в самое заметное место, оттягивая и посасывая кожу. Артур трепыхается в его руках, как беспомощное чёрт знает что. И — о, боже — как же Америке это нравится. — Чертов выродок, что это за цирк?! Англия даже не замечает, как выходит из себя. Он выворачивается из хватки Альфреда — это, чёрт возьми, не просто — и с остервенением стискивает его запястья, седлая бёдра. Голова Америки лежит на спинке дивана, он глубоко дышит. Артур нависает над ним, у него от напряжения грудь ходит ходуном, он буквально чувствует под собой чертову махину проблем. Их лица слишком близко. Америка сдувает челку со лба и тянется к Англии, тот отшатывается. Затрещину дать — руки заняты, и плюнуть в рожу нельзя — ответ последует незамедлительно. — Знаешь, что я думаю? Хах. Ты — самый стервозный, мелочный и злопамятный из всех, кого я знаю. Ты просто ничтожество! Ты мне завидуешь, и всегда завидовал! С тех самых пор, как я отделался от тебя и обставил по всем фронтам! Тебе же покоя не даёт, что ты остался в прошлом, что ты никому не нужен. Ха-ха, ты просто неудачник. Америка не спускает с него самодовольный взгляд, когда говорит это. Он не двигается под ним, и Англия каждый миг боится, что придурок просто отшвырнет его в сторону. Все, что сейчас говорит Альфред — не новость. Более того, подобные заявления уже набили оскомину. Как будто недотрах отупляет его. — Если все так, то что ты здесь делаешь? Англия просто физически не может разозлиться. У него батарейки на исходе. Хотя Артуру отчаянно хочется потратить последний запас энергии на разъяснения, что ему уже давно и безукоризненно пофиг на все, что касается Альфреда. Как такое называется? Перегорело? Да, кажется так. Но это бесполезно — не поверит. Идиот. Америка принимает спокойный тон Англии за самообладание, тренированное годами. Артур старается не показывать, что чувствует на самом деле. Вечно одно и то же. Но сердце у Альфреда болезненно щемит. Он решает попытаться все исправить: — Ну, Арти, послушай, я думал, что у нас с тобой все хорошо. Что тебе не нравится? Что мне сделать ещё?! Я же… Я же… думал, что теперь-то ты прекратишь выеживаться! — Хм, это ещё с чего? Артур находит самое удачное время, чтобы отпустить Америку без вреда для себя и отойти в сторону. — Чёрт, ну как же! — Америка непонимающе смотрит на него, оставшись на диване в одиночестве. — Наш союз нужен только тебе! У тебя нет ни ресурсов, ни вооружения, ни людей для наших общих интересов. В последнее время взамен ты даёшь все меньше и меньше. Ты бесполезен, — озвучивает вердикт, и Англия поджимает губы, он ведь только обрёл душевное равновесие, вашу мать. — Но я готов делить с тобой все, я готов дать тебе все, что в моих силах, а ты… Ты ни черта не делаешь ради меня, Арти! И в голосе обида… О, Сатана, храни фанатиков и тупиц! — Что?! А теперь закрой свою пасть и послушай меня, придурок! Что ты мне даёшь? Тебе сказать?! Все, что я от тебя получаю, Америка, это огромный мешок с дерьмом и инициативу прикрывать твою голую задницу каждый гребаный раз, когда ты забываешь натянуть трусы! И что ты мне говоришь на это? Что я тебе ещё что-то должен?! Я. Никому. Ни. Черта. Не должен. А теперь выметайся к чертовой бабушке! Я не желаю тебя знать, шваль! — Ах ты!.. Америка резко подрывается, но замирает на полпути к Англии. Тот похож на каменное изваяние, если бы то стояло в жерле бурлящего вулкана. Его трясёт от злости, в глазах — раскаленная ненависть. Альфред планировал увидеть ровно обратное сегодня вечером, но… С Артуром все реально идёт через задницу. А Америка не в состоянии контролировать поток того, что выходит изо рта, когда он пьян. — Арти… — Выметайся! Выметайся, чёрт возьми! Если ты ещё на секунду задержишься в моём доме, я продам информацию о том, что ты сегодня сделал, Америка. Раз тебе не нужен этот союз, играй в одного. Только против всех. Как тебе это, а? Справишься? Кто играет, тот платит. Пускай расплачивается в одиночку. При случае Англия сможет это провернуть. Да господи, он сможет что угодно, чтобы отомстить за себя. Артур не прощает долги. Америка прекрасно об этом знает. Альфред инстинктивно кладет ладонь на сердце, словно у него с минуту на минуту будет приступ. Затем резко и неловко меняет позу, устыдившись самого себя. На секунду Англия видит в нем потерянного щеночка: блестящие недоверчивые глаза и дрожащие губы, но это лишь игры воображения. Старая память. — Ты не посмеешь, — бросает он, уходя. — Ты в этом замешан не меньше, чем я, Арти. Хах, что-что, но ты никогда не сделаешь ничего себе во вред. Ничего не меняется, мы теперь с тобой связаны. Хоть я и жалею о том, что доверился тебе… — Иди к черту! — Окей. Артуру кажется, что прозвучало убито. Или не кажется. Не суть. Но как же он теперь мерзко себя чувствует. Нахождение рядом с Америкой — это всегда лотерея. Девяносто девять к сотне, что чан окажется с дерьмом, а не золотом.

***

На следующий день Артур берет выходной. Он все будни шатается по Лондону, с какой-то безнадежностью всматриваясь в черты любимого города. У него плохое предчувствие, оно съедает его изнутри, чавкая где-то у сердца. Люди окрест такие беззаботные, а кто-то даже счастливый, и это неимоверно раздражает. Потому что они не подозревают того же, о чем не знает он сам. Но он чувствует. Что-то грядёт. Так было во время Второй Мировой за день до бомбёжки. Он говорил им — он говорил всем им — что близится беда, но его никто не слушал. Ну, ещё бы. «Англия снова бредит! Англия опять обдолбан! У старины-Англии едет крыша, давно пора!» И все в этом духе. Даже Франциск, эта слащавая свинья, его не слушает. А ведь он знает! «Все дело в том, что ты слишком много пьёшь, mon cher». Ага, как же. Что-то грядет. К вечеру Англия заруливает в паб, в котором ещё не был. У него есть привычка следить за открытиями новых питейных заведений в столице. Боже, в Лондоне их скоро будет больше, чем домов. Хоть что-то радует. Он садится за стойку и заказывает двойной виски, осматриваясь по сторонам. Артур вдруг вспоминает книжку одного из своих писателей. Фантастика. Как она называлась? «Путеводитель по галактике для автостопщиков»? Или типа того… Там в самом начале герои сидели в местном пабе, ну, а потом Земли не стало. Очень мило. Англию не покидает стойкое ощущение, что не успеет он и стакан опустошить, как над ним — над всеми вообще — пронесется громогласный голос из инопланетного рупора. Голос сообщит, что планета подлежит сносу для строительства магистрали. Бум! Их всех уничтожат. И все стремления Англии будут беспочвенны. Что-то грядёт. Артуру становится нестерпимо горько от мысли, что если оглянуться назад, на все, что он совершил, на него будет смотреть лишь зияющая пустота. Гребаная чёрная дыра. Бездна. Как будто он прошляпил что-то важное, без чего вся жизнь — прожитая и будущая — лишь бессмысленная галимотья. Англия допивает своё залпом и тянется к телефону. Его пальцы мелко подрагивают, так что он не сразу справляется с блокировкой. Он сомневается с секунду и набирает номер, который знает наизусть. Между прочим, звонки в жопу мира дорого обходятся. Поэтому обычно Артур предпочитает, чтобы звонили ему. Тот ещё скупердяй. Идут гудки. Сердце Англии колотится, как у загнанной в угол мыши — чертовски, просто чертовски быстро. Он думает, зачем вообще звонит. Что он скажет? Типа: «Так уж вышло, что ты единственный, кто может мне поверить. И у меня плохое предчувствие». Бред. А, может, сказать: « О, ты ещё жив? Как странно, ведь я на днях попытался тебя убить в очередной раз. Здорово, правда?» Нет, Артур не имеет права звонить ему. Он сам себя лишил этого, когда отрекся от него. Гудки обрываются. Англия слышит знакомый голос — запыхавшийся, усталый, хриплый, не безупречный английский. — Что тебе нужно? Ничего. Ничего-ничего-ничего-ничего-ничего. Артур сбрасывает и выдыхает еле слышное: — Прости меня, — в пустоту. Его трясёт, он не может оставаться один с этим. Слишком велик соблазн все рассказать и все потерять. И, потеряв, почувствовать облегчение. Нет, нужно все обдумать позже. Нужно как-то обернуть все это себе на пользу, выкрутиться из этого, чёрт возьми. Он же Англия. Ему всегда все сходит с рук. Артур улыбается, напоминание о том, кто он, действует успокаивающе. И это уже не о малом говорит. Он заказывает ещё выпивки и сверлит тяжёлым взглядом телефон, будто не совсем понимает, зачем вообще его доставал. В конце концов, он находит в контактах лаконичное «Ублюдок» и, не задумываясь, жмёт на вызов. Если посмотреть список входящих-исходящих, окажется, что с этим человеком он разговаривает вдвое больше, чем со всеми прочими вместе взятыми. Хорошо, что Англия не ведёт статистику. Ему бы это не понравилось. — Oui, — раздается в трубке. — Mon cher Anglais! * — По-английски, — тут же обрывает Артур. Больше французского он терпеть не может только шотландский, хотя знает оба в совершенстве. — Ты проиграл мне вечер, — доверительно сообщает Франциск. — С чего это? — Кто-то клялся, что больше никогда не позвонит первым, vous avez oublié?** — А, это когда я назвал тебя омерзительным губошлепом? — припоминает Англия. — Какой смысл спорить на вечер, если ты ко мне и так вечно припираешься, хочу я этого или нет? — Ну, это все моё благородство, а ведь я мог попросить не вечер, а ночь! — Франциск смеётся кокетливо, и Англия морщится. — Нет, тебе слишком дорога твоя слащавая рожа! — Ты хотел сказать, прекрасное лицо, oui? — Меня от тебя тошнит, — почти не врёт. — Так что, может, приедешь? Это какова же должна быть степень отчаяния, что Англия готов принимать у себя даже Франциска, только бы не оставаться одному сейчас. — Ты серьёзно? — Англия слышит имя Франции на заднем фоне, произнесённое женским голосом. — Когда? — Прямо сейчас, — хотя и знает, что этого не будет. — Но, mon cher, я не могу, у меня… дела. Англия делает глоток пойла, устало массирует висок, хмыкает. — Ясно. Катись тогда ко всем чертям! — Да что случилось-то? — Будь осторожен, вот, что случилось, — Англия удивляется, когда слышит такую серьезность в своём голосе. — Что-то должно случиться. И это будет в разы страшнее всего того, что нам довелось испытать раньше. Англия готовится словить поток скепсиса. Тот валится неожиданно с другой стороны: — Soulard…*** — Если ты говоришь на своём долбанном лягушачьем, это не значит, что я не понимаю! — О, до чего же у тебя грязный рот, Артюр! Послушай, ты сейчас наверняка сидишь в баре, пьёшь в одиночестве и страдаешь паранойей! Успокойся и иди домой, я тебя прошу. — А ты сейчас сидишь в своей средневековой спальне и смотришь, как девушка снимает с себя платье, потому что только что пролила на него вино. И пили вы наверняка что-то дешевое, потому что тебе жалко растрачивать старые бутылки на всяких шлюх! Они тебе нужны, чтобы сидеть и ностальгировать в одиночестве! Чертов сукин сын, я тебя прошу, оторвись от планов заражения мира гребаным сифилисом и послушай меня! Когда я ошибался? — Ты пьян, — голос у Франциска внезапно такой уставший, будто Артур высосал из него все соки. Почему у них всегда такие голоса, когда они говорят со мной? — Да пошёл ты!.. Он швыряет телефон в сторону и заказывает «ещё по одной». Вечер только начинается, на него смотрят странно. Англия все ждёт, когда планета начнёт трещать по швам. Что-то грядёт. ----------------------------------------- Артур некстати вспоминает, что больше семидесяти процентов самых страшных серийных преступлений совершили американцы, — справедливости ради стоит сказать, что самый первый зафиксированный серийный убийца — Джек Потрошитель — убивал на территории Артура. Собственно, сам термин «серийный убийца» появился вследствии его похождений, раньше об этом и слыхом не слыхивали. Но Англия — по сути, родоначальник всего этого — об этом, разумеется, не вспоминает. Многие считают, что такой процент убийств американцами связан как раз с Англией, потому что именно оттуда всевозможных преступников ссылали в Америку. Так что в подобных наклонностях Альфреда Артур виновен примерно в той же степени, в какой отвечает за его испорченный вкус по части гастрономии. Но Англия теперь джентельмен, так что ему не пристало думать о подобных вещах. «Путеводитель по галактике для автостопщиков», — Артур вспоминает книгу Адамса Дугласа — «Путеводитель по галактике для путешествующих автостопом». Oui, mon cher Anglais! * — Да, мой дорогой англичанин! …vous avez oublié?** - ...ты забыл? Soulard…*** — Пьяньчужка...