Цена бессмертия

Америка жмурится, вспоминая недавний нагоняй своего нового босса: «В этом деле нам нахрен не сдалась Европа, даже в лице Великобритании. Насколько я знаю, ты уже давно вырос из коротких штанишек, разве нет?! Маленький мальчик все ещё держится за юбчонку своей мамаши! Ты не мистер Джонс, ты мистер Бейтс, Альфред, тебя самого это не пугает? Посмотри на себя. Ты и шагу без Англии сделать не можешь! Зачем тебе вообще нужна была эта независимость? Чтобы потом бежать к нему и сообщать о каждом своём плане? Идиот!» Бла-бла-бла. И бла-бла-бла. И бла-бла-бла… Да, он рисковал, вовлекая в это Англию. Но… Это же Артур, почему президент не понимает элементарщины? Они тесно сотрудничают с тех самых пор, как Америка отвоевал свою независимость, и они вместе прогнали с Американской территории наглую французскую морду. (Боже, как давно это было.) Ладно. Честно говоря, Альфред не помнит себя без Артура, и тогда он отчаянно желал, чтобы его воспринимали, как равного, а не как очередной придаток земли. Он никогда в этом не признаётся, но ему важно одобрение Англии. Да, Америка может говорить все что угодно в его сторону и получать ответные камни в свой огород, но, по большому счёту, это ни черта не значит. Альфред вправду готов на очень многое ради Артура, но тот… Хреновина! За всем этим Америка забывает, как зол на него. Он жалеет, что не остался вчера и не врезал ему хорошенько. В последнее время Альфред особенно остро чувствует тяжёлый ком нервного напряжения внутри. Это прекрасно лечится жестокостью. Ему становится намного легче, когда под кулаком чье-то лицо превращается в кровавое месиво. Боже, сейчас так сложно заглушить в себе эти позывы! Может, на душе станет безмятежней, если устроить ещё одну войну? Альфред ещё в детстве заметил за собой манию ломать чужие игрушки. Сейчас у него их целая коллекция… Вдох-выдох. Америка чувствует, что не может сидеть на месте, но не поднимается. Он ведь Герой. Он сможет побороть себя. Хотя это самое сложное из того, что он когда-либо делал. Альфред бросает взгляд на телефон. Куча пропущенных, но ни одного от Англии. Сволочь. Если Америка не может без него ментально, просто, как человек, и это вполне поправимо, то Артур… Боже, как же Америке стало спокойней, когда Англия постепенно начал терять свою прежнюю мощь. Альфред почувствовал чужую зависимость, и ему это понравилось. Америка может перестать поддерживать его, и пускай тогда все подумают, на кой-чёрт им вообще иметь что-то общее с долбанным сэром Керклендом! Альфред может сделать так, чтобы от ублюдка даже Франция отвернулся, интересно будет посмотреть, как он тогда запоет! Хотя… Какой смысл себя обманывать? Англия даже в худшие времена остаётся на коне. У него компрамата на пол мира хватит (и совсем не обязательно, чтобы там были подтвержденные факты), а беспринципность будет не против союза даже с худшими врагами. Втайне Америка даже по-своему восхищается им. Англия не любит говорить о своём прошлом, так что Альфред доискивается до информации самостоятельно. Он всегда с упоением читает о давних делах, проворачиваемых Артуром. И если сравнивать с прошлым того же Франции, Америка рад и горд, что связан именно с англичанином. Американский пирог с английским пуншем. Мда уж. Но это все не отменяет того факта, что Артур редкостный мудак, и Альфред неимоверно злится на него. Чёрт возьми, он просто устал биться башкой об стену и не получать отклика. Устал выгрызать нормальное отношение зубами. Устал каждый раз крутить барабан русской рулетки. Дерьмо. Ладно, сейчас главное, чтобы его не трогали. Он отсидится в своей Нью-Йоркской квартире, засядет за видеоигры и станет прежним Альфредом Джонсом, позитивным поедателем гамбургеров или что там про него говорят… Америка восстанавливает свою умиротворенность, медитируя над ноутбуком. Он вполне может сказать, что у него «все окей». Ну, или почти. Желание причинить кому-нибудь боль все ещё теплится по другую сторону от сердца. Звенит дверной звонок.

***

Канада сидит на лавочке в сквере, что упирается в элитную многоэтажку. Прохладный ветер пронизывает его насквозь, словно решето. Мэтт кидает вежливые взгляды на прохожих. Ему нравится смотреть. Это занятие, место извечного наблюдателя, стало его прерогативой. Он думает о перемене, которая вскоре должна произойти с ним, и улыбается краешком губ; прохожие изредка замечают его — грустного и красивого, сочащегося теплом и безмятежностью за милю — и возвращают улыбки. Он достаточно яркий, чтобы люди замечали его, но слишком тусклый для стран. Канада гадает, заметит ли кто-нибудь, если сделать, что хочется и никого не предупредить? Вряд ли. Америка примет во внимание, конечно, но с опозданием в несколько дней, если не недель. Может, ещё и Франция скажет что-нибудь по этому поводу. Ну, и Нидерланды, разумеется. Хотя тот уже давно в курсе. В любом случаи, Мэтт просто не представляет, как можно сделать что-то настолько глобальное, не предупредив брата. Хотя тот едва ли посвящает его в свои дела. Едва ли он интересуется его мнением вообще. Канада старается не менять своё отношение к близким, даже если они не возвращают и половины тепла. Сложно общаться практически без отдачи, но добро ли это, если ты ждёшь чего-то взамен? Мэтт ждал когда-то давно. Ждал, что его поймут. Сначала Франция, потом Англия, потом Америка, потом Канада просто перестал ждать. Но, конечно, это никак не связано с полемикой добра и зла. Он просто разочаровался. И, разочарованный, Мэтт остаётся собой. Просто на зло другим. Он никогда не позволит себе перейти черту, оправдываясь тем, что его когда-то «не поняли». Это удел других. Не его. Канада пытается предугадать реакцию Америки. Он готов к тому, что встретит непонимание, но это кажется ему маловероятным. Альфред не всегда был мега лояльным, лет пятьдесят назад, немного позже, он бы, наверное, посоветовал ему провести время в больнице для душевнобольных. Но все меняется. Мэтт всегда считал, что Америке, в отличие от него самого, нравятся только девушки. Они часто их обсуждают, точнее, это делает Альфред, а Канада кивает. Правда, это касается только людей, про остальное Мэтт не знает. Но, не смотря на свою ориентацию, Америка часто говорит, что восхищается открытыми гомосексуалистами — людьми, которые не стыдятся себя и не убивают в себе истинную натуру. Этот пример воодушевляет Канаду сказать правду о себе. Да, у него дело глобальней, но Альфред должен понять. В конце концов, он его брат и любит его. Правда же? Канада встаёт со скамьи и тут же понимает, что ноги его не держат — возможно, он волнуется сильнее, чем готов признать. Мэтт прикрывает глаза и считает до десяти. Все будет в порядке. Ветер смягчается, бережно ероша отросшие волосы. Все будет в порядке. Зная Америку, ему наверняка до жути одиноко сидеть одному в квартире. Все будет в порядке. Звонкий собачий лай разрывает секунду. Мэтт любит собак. Все будет в порядке. Едва заметные на коже солнечные лучи шепчут о последних днях. Все будет в порядке. Это же Ал, его брат, на которого он так похож. И, пусть это чувствует только Канада, у них сильная связь, которую ни что не разорвет. Все будет в порядке. В порядке, в порядке, в порядке… Но почему же Мэтт так упорно чувствует тревогу? Будто ему лучше прямо сейчас разворачиваться и уезжать подальше от Америки, и от всего чертового материка вообще… Что? Что это за мысли? Северная Америка — его дом. А Альфред делит с ним его, его родной брат. Мэтт просто себя накручивает. Конечно, конечно, все будет в порядке. Или… Канада открывает глаза, отсчет его нисколько не успокаивает, но больше тянуть нельзя. Он подрагивающими пальцами — руки отчего-то, словно две ледышки — достаёт упаковку гормональных и выпивает две таблетки. Они горчат на основании языка. Мэтту не привыкать. Пора.

***

Альфред понятия не имеет, кто это может быть. Он чувствует приступ раздражения, который затем накрывает ещё один из-за того, какие огромные усилия приходится прилагать, чтобы подавить первый. Его сущность не хочет напрягаться и сдерживаться. О нет, ей нужно ровно противоположное. Он шаркает основанием ладони по растрепанным волосам, подходя к двери. Про эту квартиру знает не так много людей. А стран ещё меньше. Америка ловит себя на желании увидеть Англию. Глупо и не особенно в английском духе, хотя Артур, честно говоря, не из самых предсказуемых особ, не смотря на любовь к всякого рода ритуалам и традициям. Может, у него есть новая информация по их делу, и он захотел обсудить её лично? Может, он просто захотел придти?.. Щенок. Так назвал его Англия. Щенок. Иногда он себя именно так и ощущает. И в такие моменты хочется проклинать и боготворить Артура одновременно. В такие моменты, как сейчас. Чёрт. Альфред открывает дверь с дурацкой ухмылкой «у-меня-все-лучше-всех», которая стремительно оборачивается в «у-моих-губ-импотенция». При виде брата Америка всегда испытывает странное чувство: будто смотрит в кривое зеркало и видит самую нелепую версию себя — невразумительную и слабую. Альфред прекрасно понимает, что перед ним другая личность, — не он, — которую нельзя мерить по своей мерке, но он все никак не может отделаться от чувства чужой неполноценности. Сегодня ко всему прочему примешивается и ещё кое-что неудобоваримое. Разочарование. Канада в красной — самый ужасный цвет — толстовке и джинсах почему-то едва заметно дрожит. Такой хилый. Даже летом мерзнет. Альфреду хочется сказать, что о визитах стоит предупреждать заранее (в его голове это звучит небрежным тоном Англии), но он одергивает себя. Боже, это же Канада, его брат, последний, на ком следует срываться. Он мешкает всего пару секунд, прежде чем, как ни в чем не бывало, разразиться приветственной речью: — Ох, Мэтью, привет! Все о'кей? — он делает шаг вперёд и приобнимает Канаду за плечи, подталкивая к двери. — Ты так неожиданно! Хах, но я, конечно, рад тебя видеть! Почему не позвонил? Тебе нужна помощь Героя, угадал? — это все, что он может выцедить из себя сейчас, чтобы не выглядеть подозрительным. — Ты… — Мэтт хочет сказать «очень проницателен», но отчего-то смущается и останавливает себя, запинаясь. — Мне вправду нужна твоя помощь, Ал, но я не только за этим, — уточняет на всякий пожарный, разуваясь. — Просто хотел тебя видеть. Ничего, что без звонка? — А? — Америка закрывает дверь на три замка и оборачивается к брату. — Ты что-то говорил? Он прослушал. У Мэтта голос такой тихий, и Альфреду кажется, что тот мямлит, а не разговаривает. Канада вздыхает — плечи едва заметно поднимаются и опускаются. На лицо падает тень. Но он тут же берет себя в руки и думает, что Альфред всего-навсего немного рассеянный, нисколько того в этом не обвиняя. В такие мгновения Мэтт выбрасывает из головы мысли, что это с ним что-то не так. Его вера в себя и так шатается, как последняя пропойца, не хватало ещё руки опустить. — Твоя помощница сказала, что ты здесь, — Мэтт молится всем богам, чтобы Альфред не спросил, почему это он не позвонил ему лично. Америка не поймёт его робости перед этим разговором. Он сам до конца не понимает. — Я спрашивал, эм, почему ты здесь, а не в Вашингтоне? У тебя все хорошо? Канада замечает, как Альфред кидает на него странный взгляд. Такой… изучающий и враждебный. Всего на один миг Мэтт даже пугается, но потом наваждение проходит — его брат глупо улыбается и, кажется, ничего больше. — Я как раз собирался перекусить, будешь что-нибудь? — Америка идёт на кухню, Канада следует за ним. — Нет, спасибо, Ал, — улыбается он, заправляя за ухо выбившуюся прядь волос. — Так что ты там говорил? — Альфред «припоминает» вопрос Мэтта. — О, про Нью-Йорк, так я просто решил передохнуть, вот и все! Хах, все отлично, Мэтью, как у меня вообще может быть иначе, м? — Он достаёт из холодильника замороженную пиццу — едва сдобренный ошметками колбасы и помидоров пласт теста — и запихивает её в микроволновку. — А почему ты спрашиваешь? — Ну… как бы. Ты же всегда приезжаешь сюда, когда тебе… эм… Когда тебе хочется развеяться, — находит слова Мэтт. «А ты рассчитывал, что менее предсказуем? Как мило, малыш Мэтью пришёл навестить тебя в твоём маленьком домике грусти! Как ты относишься к жалости, Америка? А к жалости от него?» Уже не первый раз Альфред слышит саркастические замечания в духе одного чопорного придурка в своей голове. Что поделать, Англия всегда нависает над ним незримой тенью, следит за каждым шагом, высмеивает каждое гребаное решение. Даже если к Америке придёт мысль изжить из мира все английское, что есть в нем, Артур останется с ним, внутри него, в каждом органе, венах, крови, мыслях, он въелся в него так основательно, что Альфред не сомневается — чтобы убить Англию окончательно, надо прикончить и его тоже. А это, разумеется, за гранью реальности. Вот же ж… Америка чувствует, как превращается в ходячий столп раздражения. — Н-да? Ты ошибаешься, Мэтью, у меня все лучше всех! «А ещё я думаю, что это не твоё чёртово дело!» — Альфред рад, что мысли остаются всего лишь мыслями. Прозрачная поволока на избитых видеоиграми извилинах американского мозга. По крайней мере, пока он это контролирует. — Так что тебе за помощь нужна, м? Америка смотрит на Мэтта. Тот сидит за столом напротив него и рассматривает свои ногти, не поднимая взгляда. Пищит микроволновка, Альфред достаёт пиццу и ставит чайник. От Канады исходят волны неуверенности и страха. «Чего же боится малыш Мэтью?» Альфред знает, что голос — лишь его больное воображение. Артур никогда не называет его брата ни «малышом», ни «Мэтью», только Канада и изредка — Мэтт. Конечно, эти мысли говорят только о нем, Америке, а не об Англии или канадце. Стоит задуматься. Но не сейчас. Как-нибудь потом. Пока Мэтт пытается собрать буквы в слова, а те — в предложения, Альфред делает кофе и режет пиццу. — Эм… Я рад, если все взаправду хорошо, Ал… А я хотел, ну, понимаешь, серьёзно поговорить с тобой. Для меня это очень-очень важно. Понимаешь, я давно думал об изменениях… Ну, мне было всегда так неуютно, поэтому я… — Ох, Мэтью, говори быстрее, в чем дело, — не сдерживается Альфред. — Почему ты всегда такой медленный? Просто скажи, что тебе надо уже! Альфред чувствует, как его начинает трясти. Он смотрит на брата — смущенного и, кажется, обиженного. Ему хочется, чтобы тот поскорее ушёл. Просто чтобы потом не пришлось чувствовать вину. — Извини, может я тогда… — Мэтту кажется, что сейчас лучше от всего отступиться. Он, словно утопающий, хватается за напряжение, исходящие от Америки, как за повод лишний раз проявить нерешительность. Иногда ему кажется, что он из тех людей, которые радуются преградами на своём пути, потому что те дают повод ни к чему не стремиться. «Ох, меня от моей мечты отделяет кирпичная стена, какой ужас, как жаль! Я, конечно, пойду лежать на диване и сетовать на судьбу!» А ведь Мэтт прекрасно понимает: чтобы хоть чего-нибудь добиться, нужно уметь перелезать через стены, рыть тоннели, искать окольные пути. Ему будет намного привычней скукожиться от резкости брата и свалить в туман со своими разговорами. Но тогда ничего не изменится. А менять нужно все. Причём, срочно. Канада собирается с духом и решает попытаться ещё раз: — Ал, я хочу сменить пол! — выпаливает и кидает взгляд на брата. На мгновение весь мир скрючивается до пределов Альфредовской кухни, и нет ни воздуха, ни света, ни чувств. Только тишина. Тяжёлая, буквально давящая на виски и сердце. Канада понимает, что поспешил выкладывать все одним махом и решает исправиться: — Я хотел тебе все объяснить… Ал, только выслушай меня, пожалуйста. У меня мысли об этом были чуть ли не с самого начала… Мне всегда хотелось по-другому выглядеть, другой жизни, понимаешь? Но я не давал себе думать об этом так долго, я думал, никто не поймёт… Но сейчас другое время п-правда? Я сначала подумал посоветоваться с тобой, может, ты это устроишь? У тебя же так часто делают такие операции, и я говорил с Тимом, что это в принципе возможно… Почему бы не попробовать? И… — О, Мэтью, боже, меня сейчас стошнит, — Альфред не сдерживает смех, его и так воротит от всего происходящего, а теперь… Он вскакивает на ноги, проливая свой кофе. Тёмные липкие капли капают со стола на пол, Мэтту кажется, что это кровь. — Это же ты, ты! Мой брат, как вообще… Да черт, у меня в голове не укладывается… Ты сейчас вообще серьёзно? И как мне тебя теперь звать? Может быть, Мэри? Или Маргарет? Ха-ха, просто скажи, что это шутка. Скажи, что это шутка и проваливай! Мэтт чувствует, что просто не в состоянии встать с места. Он, как замороженный, смотрит на брата — побледневшего, с дико сверкающими глазами и брезгливым выражением на лице — и не может отвести взгляд или хотя бы сказать что-нибудь. Он никак не ожидал такого. У Америки даже голос как будто другой… Канада ощущает себя забредшим в чужую квартиру, где его встречает абсолютно чужой человек с винтовкой на перевес. Перед ним не его брат. Канада, конечно, подозревал, что Америка показывает всем далеко не всего себя, но чтобы так… — Чего ты молчишь? Или что, на девочек нельзя кричать?! Может, ты обиделся, а? Может, мне ещё и прощение просить? — Альфред нависает над ним и хватает за воротник, грубо дергая вверх. — Тебе напомнить, кто я? — Т-ты… не знаю, — у Канады прорезается голос — тихий и дрожащий, и Америка скорее читает по губам, чем слышит. — Но мой брат всегда был Героем!.. Мэтт не знает, откуда получилось зачерпнуть горсть смелости, но взгляд Альфреда меняется. В нем мелькает едва уловимое сомнение. Эта гребаная геройская маска так срослась с кожей, что я уже не знаю, где действительно я, где она, а где он… — Мэтью, я… Он смотрит на Канаду и представляет себе, что бы было, если бы брат выбрал более удачное время. Альфред бы поддержал его. Устроил бы в лучшую клинику и защищал от всех, кто принялся бы его осуждать. Он бы никогда не смог понять этого стремления в целом, но Герой бы взял вверх. Тут слишком много «бы». На самом деле Америке нет никакого дела до этого. Он не чувствует свою причастность, и это освобождает от ответственности. Тем паче, что он только и делает, что пропагандирует свободу стремлений и идеалов, так что… «Так что покажи мне, какой ты хороший маленький мальчик и извинись перед братом, — насмешливый голос пронзает вялотякущие мысли Альфреда, сгущая в нем злость. — У тебя же появились определённые мысли по этому поводу, верно? Ты же всегда был умником. Мальчик, который обвел вокруг пальца весь мир. Но обманывая остальных, ты, кажется, обманулся сам. А может это и твой удел. Так что встань на колени, похнычь, извинись перед братиком. Пускай он посмотрит на тебя сверху вниз. Пускай он посмотрит так хоть раз». Эти слова — каждая буква, каждый отзвук, оттенок, интонация — заполняют собой все его естество. Если бы у тех слов, которые в его голове произносит Англия, была форма, они были бы темно-серой дымкой, демоном. Тем, что вселяется в тело, захватывает душу, управляет разумом. Америка всегда был одержим. Просто иногда это переваливает за дозволенную черту. Как сейчас. Альфред бросает короткий взгляд на Мэтта. Тот едва дышит, но во взгляде уверенность, что он достучался, что сейчас Америка одумается, придёт в норму. Однако у них с братом разное понятие нормальности. Америка не собирается оправдывать ничьих ожиданий, кроме своих собственных. И кто здесь его истинное «я», он уже определился. — Ал, пожалуйста… Это ведь не просто так, тебе нужна помощь… Ал… отпусти… меня. Губы Америки сами собой растягиваются в плотоядной ухмылке. Он за шиворот приподнимает Канаду, так что его ноги не касаются пола. И в этот момент чувствует себя безгранично одаренным, всесильным, всемогущим. В следующий миг Альфред что есть силы размахивается, и Мэтт уже не чувствует ничего, кроме адской боли в солнечном сплетении. Кровь — в этот раз настоящая — пачкает пол. Канада валится вниз, гремят стулья, весь воздух впитывает в себя раскатистый смех Америки. Мэтту так страшно, что он боится двигаться лишний раз. Все силы уходят на то, чтобы сдерживать себя. Было бы не так жутко, если бы это был кто-то другой. Боже, кто угодно, только не Альфред. Америка сделал в сотню раз больнее ещё до того, как занёс над ним кулак. — Я вот думаю, Мэтью, неужели ты такой отчаянный? — он склоняется над ним и пинает под ребра, когда Канада осмеливается поднять взгляд, заходясь в хриплом кашле. — Когда тебе такое вообще в голову пришло? Ты, наверное, совсем потерял веру в себя. Хах. Позорище… — Пинает ещё раз, наслаждаясь удовлетворением, что искрами прошивает тело. — Скажи, в чем истинная причина, а? Скажи-и-и, сейчас же! Он не замечает, как сильно колотится сердце. Заглушает придушенный голос в голове. Крича на брата, перекрикивает зловещее: «Ты ошибся. Ошибся-ошибся-ошибся-ошибся. Ты ошибся. Если играешь, плати. Плати, Альфред. Ты проиграл. Ты проиграл. Не на того поставил. И уже поздно. Поздно-поздно-поздно. Конечно, ты ошибся, проиграл, опоздал. Игра окончена…» Америка за ворот толстовки тянет Мэтта по полу, тот харкает кровью. Наверняка, внутренние органы повреждены. Но это не важно. Оклемается. Альфред останавливается в прихожей и заносит кулак для удара, но потом резко себя останавливает. Его глаза продолжают ненормально блестеть. Он за горло пригвождает Мэтта к стене и склоняется к его лицу так, что можно почувствовать сорванное дыхание. Его пальцы медленно стискивают шею. Железная хватка. — Скажи. Зачем. Зачем тебе этот, — Америка выдыхает последнее слово прямо в чужой рот, и ослабляет захват. Теперь Канада может откашляться. И исполнить приказ. — Протест. Спустя какое-то время — секунды кажутся вечностью, когда единственный определитель времени — боль, — Мэтт фокусирует взгляд на брате. И. Решает. Сдаться. — Пожалуйста… — хрипит он. — Ты прав. Ты прав. Я только хотел… — он заходится в очередном приступе кашля, Альфред не даёт ему согнуться в три погибели. Он успевает заскучать, пока Мэтт снова приходит в себя и начинает ровно дышать. Альфред картинно зевает, наматывая на кулак волосы брата и ударяя того затылком по стене. Не сильно для страны. Смертельно для человека. Америку посещает мысль, что Канада между этими понятиями — как говно в проруби. Он делится этим с Мэттом, улыбаясь. Спустя мгновение губы становятся тонкой линией, Америка кидает, стиснув зубы: — Быстрее, Мэтью. Не испытывай моё терпение. Что ты хотел сказать этим заявлением, м? Господи, Мэтью, это не то, чего я хотел… О, нет. — Я… — Канада проглатывает всхлип. — Я лишь… Я лишь. Хотел… Чтобы м-меня заметили. Стать… первой страной, которая… К-которая это… сделает. Прости меня. — Ха! — Америка смеётся и отходит от Канады. Тот валится на пол, стукаясь коленками и уже не замечая боли. — Что и требовалось доказать! Хороший, послушный малыш Мэтью, так бы сразу и сказал! Он делает шаг к двери и возится с замками, спиной чувствуя прожигающий взгляд Канады. Не ненавидящий. Не жалостливый. Не непонимающий. Просто взгляд. Взгляд, от которого остаются ожоги, который Америка будет помнить всю жизнь. Ему не хочется оборачиваться. Но он делает это. Тащит брата на выход под руки, пока его собственная ухмылка кромсает лицо. — Надеюсь, сегодня я уделил тебе достаточно внимания! Видишь, и никакого хирургического вмешательства. Герой всегда поможет, обращайся! Я так рад, что ты зашёл, Мэтью! Он выталкивает брата за дверь и, не медля ни секунды, захлопывает её. Бурые пятна крови на алой толстовке Мэтта до сих пор перед глазами. Альфред по стене сползает на пол, пряча лицо в ладонях. Пустоту омывают горячие слёзы. Они, почему-то, красные. До первых толчков ещё несколько часов, но у Америки все внутри сотрясается прямо сейчас. --------------------------------------- Ты не мистер Джонс, ты мистер Бейтс, Альфред, тебя самого это не пугает?  — Норман Бейтс — главный антигерой «Психоза», книги американца Роберта Блоха, ставшей классикой жанра триллер. Босс Америки сравнивает его с ним, видимо, потому что сам мистер Бейтс был маниакально привязан к своей матери.