Цена бессмертия

Франциск — первый, кто узнал о них с Иваном. Они не давали повода другим подумать, что между ними — упаси господь — что-то есть так долго, что уже к концу сами стали во всём сомневаться. Будто всё это — долгий, сладкий, сладкий, сладкий, тёплый, с запахом гниения кошмар. Артур признался ему — тому, кого не способен добить — и вот на следующие сутки Франциск выдаёт всё, как на духу, грёбаному Альфреду. Приятного мало. Он сидит на диване, не сводя с Франции рассеянного взгляда, воздух с привкусом краха медленно и размеренно циркулирует по лёгким, сердцебиение не учащается, ему всё равно, он хочет спать, спать, разобраться со всем, увидеть Россию и снова — спать. Силы на пределе. Франциск скучно, размахивая руками, по-французски изъясняет свои мотивы, и Артур слушает в пол уха. — Я рассказал ему… Как будто это такая уж тайна, милый мой. Иван ясно дал понять, какие вас связывают отношения, это должен был узнать и малыш Альфи — рано или поздно. — И ты решил, что лучше рано. — До американцев всегда туго доходит, почему бы не пособить герою, ведь он столько раз спасал нас от неприятностей! — Из глотки Франциска вырывается клочок голоса, напоминающий сдохший в зародыше смешок, словно не решаясь подбодрить собственное остроумие смехом. — Твой паскудыш чертовски разозлил меня! — взгляд голубых глаз становится жёстким, как всегда, когда речь заходит об Америке в контексте Англии или его самого. — Такой уверенный, что он выберется из всего этого, ну, знаешь, сухим из воды. Как будто бы он не мёртв, как будто ты всё ещё с ним… Ему, видите ли, не понравился мой взгляд и то, что теперь никто не собирается расшаркиваться и лизать ему зад! Бедняга, какой это удар для него… — Ублюдок, ты не знаешь, о чём говоришь. — Ну, разумеется, я не знаю. — Ты как будто завидуешь, что Раскол не дополз до тебя, — Артур лениво ухмыляется. — Твои тараканы с каждым годом растут, лягушатник, ты стареешь, теряешься, пропадаешь. Скоро ты сожрёшь, изживёшь самого себя. Ты целенаправленно идёшь к этому уже веков пять, не так ли? Или уже дошёл, — он мрачно отводит взгляд, чувствуя странную, гадливую жалость. — Ты знаешь Россию, он дурень, но не будет делать из Европы концлагерь или что-то вроде того. Раньше — может быть, но не сейчас. По сути, из-за всего этого ты особо не проигрываешь. А если и проигрываешь — чем это отличается от того, что было раньше, а? Куда ты полез? — Он стискивает зубы, давая заминке разрастись до размера комнаты, подавляя бессильную, безнадёжную, бесполезную злость. Нет смысла снова вдалбливать Франциска в стену. К сожалению, это ни черта не изменит. И Иван жив, стоит успокоиться уже, он жив, у неудачника ничего не вышло, он жив. Да, нужно почаще напоминать себе об этом. — Зачем?.. — Я не… — Франциск прячет взгляд. — Ты же знаешь это чувство, будто мир проходит мимо, будто… Будто он оставил тебя позади, будто я уже был мёртв. Ты, Америка, Мэтт — это случилось, и у вас открылось второе дыхание. А я… Я не хочу оставаться в одиночестве, я не хочу быть трупом… Я… Артур хмурится, напряжёно держа сжатый кулак перед лицом так, что костяшка упирается в нижнюю губу. Тревожная мысль насекомым закрадывается в голову — неужели, я тоже мог стать таким?. Потерять себя? Неужели?.. Да, наверное, да. Каким бы он был, если бы не было России? Даже думать об этом жутко. — Ты просто зажрался, тебе всегда всё доставалось легко. Но это всё такое поверхностное… — Артур вперивает пустой взгляд в потолок, общество Франциска — прокажённого, неизлечимо больного Франциска — ему наскучивает. С ним нужно разобраться. Решить. Сделать выбор. — И сам ты поверхностный… — Ты просто не способен понять меня. Никто не… — …А когда-то я был по уши влюблён в тебя, — просто говорит Артур. Теперь, когда это так далеко и кажется нереальным, он может говорить просто. Неожиданно-искренний смех над самим собой прорывается сквозь лавину отвращения, повисшего в воздухе. — Безнадёжно влюблён… — протягивает нараспев, дико-бесстыдно сверкая изумрудами глаз в сторону Франциска. — Тупой маленький восторженный юнец… — Что? — голос Франциска такой глухой и резко-застывший. Артур понимает — не нужно его пытать, чтобы причинить ощутимую боль. Достаточно сказать это. — Ну да, — Артур дёргает плечом. — Кошмар, не думаешь? Я был тупым желторотиком, уже тогда лучше тебя, разумеется, но ещё не осознавшим этого. Ты казался таким… Опытным, — Артур приподнимает бровь, пытаясь отыскать слова или просто вспомнить, в чём там было дело. — Всезнающим, красивым, величественным. Привязанным ко мне каким-то боком. Франциск весь как-то оседает и будто стареет ещё больше. От одного осознания этих слов — легко брошенных, уже давно ничего не значащих, не важных. — Мой милый. Почему же ты не?.. — Не дал знать? Не спал с тобой? Делал вид, что не понимаю намёков? Обвинял тебя в содомии? И любил, — намеренно повторяет. — По-настоящему любил. Такое лживое, такое искреннее. Он сам не знает — врёт или нет. Франциск слаживает руки на груди, ничего не говорит, не спускает взгляда, ждёт. — Ты можешь гордиться собой — твои орудия никогда не смогли бы причинить мне столько боли, как тот период. Ужасное мучение, когда ты так близко, чей угодно, но не мой, — сейчас он скорее придумывает, чем действительно вспоминает. — Но не обольщайся — это быстро прошло, — напоминает, что всё в прошлом, в далёком-далёком прошлом, и уже слишком поздно что-либо исправлять, а Франциск — в какой-то мере — действительно один. — Как только я узнал, что ты из себя представляешь — попросту стало противно. Ты знаешь — иногда я бываю, кхм, брезгливым. И, видишь ли, мне не хотелось быть очередным. Всего лишь галочкой в списке. Я думал, ты будешь помнить меня, потому что я никогда не буду твоим. Я буду маячить у тебя в мыслях безостановочно. Именно поэтому. [А ещё я не забыл. Про прошлое. Про обряд, ритуал и жертву. Но, странно, с Россией меня это не останавливало…] — Так и случилось, — почти шепчет Франциск, подходя к нему, садясь на диван рядом. — Но ты бы не был очередным, тут ты не прав. Значит, — смешок разрывает цепочку слов, — я был любим, и даже не знал. А ведь могло бы… Может, мы оба могли бы быть счастливы, — звучит так робко, что Артур сдерживает накатившее раздражение. — Вполне себе счастлив и без тебя, — отвечает лениво и честно. — Да, разумеется. Ну, конечно. Конечно, — его водянистые голубые глаза истерически бегают по бледному лицу Артура. — Ты говоришь мне это, чтобы я знал о том, что проебался? — Много чести, — хмыкает. — Просто не хочу, чтобы ты продолжал мнить себя одним единственным во всём мире и думать, что тебя никто никогда не любил. Прекратил бы жевать сопли, ничего бы не было. — А я… — Франциск смотрит на него, определённым, знакомым взглядом, и Артур усмехается: — Что? Любишь меня? Франциск просто продолжает смотреть, словно его заело. — Прекращай показуху, мы оба знаем, что ты просто не можешь. Ты безобразен, как человек и недееспособен, как государство, — Артур словно читает по бумаге: он говорит это не в первый раз. — Хватит цепляться за меня, — произносит дружелюбно, поднимаясь и оглядывая свои заляпанные кровью вещи. — Ты просто боишься, как ребёнок, ты не состоялся, ты уже упустил своё. Может показаться, что это не так. Что ты стал кем-то, но ты НИКТО. Вот ты и всё, чего ты добился. Сказал бы мне кто об этом в самом начале — я бы плюнул ему в рожу. Ты подавал надежды, и за всем этим сам не заметил, как начал сдавать. — Поэтому англичане до всего этого своё лучшее время проводили на моей земле? — машинально вворачивает Франциск. — В этом болоте, — старая, как мир, перепалка — отголосок прошлого. — Перестань, ты знаешь, о чём я. — Да… — Франция наблюдает, как Артур слепо роется в шкафу и, наконец, вытаскивает оттуда иссиня-чёрное махровое полотенце. — Наверное, я даже не был уверен, что всё выйдет. У меня был призрачный шанс, — этот вечный замкнутый круг ‘дружеской психотерапии’, помилуй их всех господь, продолжается. Франциск всегда имел обыкновение заявляться к нему с бутылкой вина и плакаться, плакаться, плакаться, а потом делать вид, что ничего не было. К его чести надо сказать, что сам Артур нередко делал то же,, когда они напивались вместе по его инициативе. Ему всегда казалось забавным, что все пьяные излияния — без имён — из-за России Франциск списывал на американский счёт. Ну не тупица ли? Однако, вражья тупость, по обыкновению, всегда на руку. И сейчас всё продолжается, только между ними нет отвратной бутылки вина. Только тема совсем не та, которую можно обсуждать после произошедшего. Только Франциска это не останавливает. — Я подумал, что власть — это единственное, что вытащит меня из… — Небытия? — с издёвкой колким смешком выдыхает Артур, проходя мимо. — Из тени. Сначала долбанные англосаксы, — лягушатник невежественно-небрежно нарекает так всех, кто говорит на английском. — А теперь русские. Русские. Понимаешь? — Ужас какой, — Артур медленно стягивает с себя рубашку. — Наверное, я просто хотел утянуть кого-нибудь за собой. Тебя или его. Кого-нибудь не первого встречного и значимого. Я бы с удовольствием поменялся с тобой местами, знаешь? Или с ним, — он вульгарно склабится, на дне его глаз залитая тоской пустота. — А, может, и нет. Может, я верил, что смогу получить его могущество. Он ещё никогда не был так силён, правда? И я хотел, чтобы ты увидел меня таким. И я не врал, когда говорил, что разделил бы власть с тобой. Я не американский ковбой, Англия, я думаю, этот мир достаточно обширен для нас двоих. Артур смотрит на него — раздробленного, раскуроченного, жалкого, не находящего себе место, забывшего о долге и чести, забывшего о своей сущности, выжившего из ума старика. Может, он переродится, как делал Артур тысячу раз, и снова станет прежним. Может, и нет. Противно смотреть на него будет в любом случаи. — Пошли в душ, — он без эмоций тянет Францию за собой. И монотонно отвечает на его непонимающий взгляд: — Пока всё это не закончилось, мне нужно отмыться от твоей крови и переодеться. Я не собираюсь оставлять тебя одного снаружи, а потом вылавливать по всему Амстердаму. Грязный городишко, — неуместно, как обычно, не удерживается он. — Ты подписал себе приговор как только зашёл к нему в номер. И тебе повезло, что его исполняю я. Франциск лишь отупело кивает. Он ни разу не спрашивал о своей судьбе. Артур неосознанно благодарен ему за это. Хотя всё ещё ждёт ножа в спину, попыток сбежать, отомстить, устроить переворот. Хоть что-нибудь. Хоть что-нибудь же в нём осталось?.. Из одного транса они словно выныривают в другой, как окуни из кипящего супа в ошпарено-сухой воздух, смертоносное безводье и светом бьющую в глаза удушливость. Франциск меняется. Артур меняется тоже. И оба остаются прежними. Тёплая вода приятно-мягко бьётся о кожу, случайные касания неизбежны, но у Артура они не вызывают никаких эмоций. Даже отвращения. Оба сосредоточенно смывают подсохшие корки крови. На Артуре она и своя, и России, и Франциска — последняя стоит не многого и тело уже давно признаёт её за вторую кожу. А ещё грязь и песок — поиски элементов для Америки не прошли даром. Вода между пальцев ног густая и бурая. Франциск изредка бросает на него трудно определяемые взгляды, но ничего не спрашивает. По крайней мере, об этом. Рот у него не закрывается с медлительным профессионализмом первоклассной минетчицы. — Ты говоришь со мной, как священник с паствой, полностью уверенный в своей святости и ущербности остальных, — он шипит, когда пена попадает на мелкие порезы, которые Артур намеренно не залечил, но мысленно приказал не кровоточить, чтобы не заляпаться самому. — Но даже он может попасть впросак. — Как интересно, — Артур намыливает шею, от его шрама не осталось и следа, но фантомная боль ещё даёт о себе знать. Магию на такое тратить нет никакого желания. Вообще-то, даже обычный человек может прекратить любую боль в своём организме силой мысли, нужно лишь разрушить некоторые барьеры в сознании и давать себе нужные установки, но… Он всегда только теоретик, слишком ленивый, чтобы использовать свой потенциал больше, чем на двадцать процентов. Если учесть, что среднестатистический человек делает это всего на пять — не такой уж и плохой результат. А если вспомнить, что он даже близко не человек — просто ужасный. — Священник, покорный своим страстям, может делать на алтаре, помимо всего прочего, отвратительные вещи, — в его ухмылке яда ещё больше, чем было в злополучной бутылке ШатоЛатур, разбитой о его же голову. — И когда-нибудь он может перейти черту, прогневить Бога… И всё рухнет.Расколется на части. — Ммм, алтарь. Так естественно пропускает мимо ушей последнее, стискивая зубы. «На алтаре ещё не было…», — тупо думает Артур. — И что тогда скажет паства? Кому нужен священник, отлучённый от Бога? И самое главное — какому богу нужен такой священник? «…или было?» Артур, рассеянно натирая губкой почерневший синяк на бедре, откровенно не может вспомнить. — Так, — он смотрит на Францию свысока, несмотря на то, что они одного роста. — Иногда ты подаёшь поистине интересные идеи. Учитывая, что ты больше ни на что не способен, хоть какое-то утешение. Франциск вздёргивает бровь. — Этот священник молится особому богу, — с вдохновлено-залихватским обаянием в голосе перекрывает шум воды Артур, берясь смывать шампунь с головы. — Этот бог спускается к нему с небес и извивается ночами на этом треклятущем алтаре. Так что не стоит беспокоиться. Всё под контролем. У священника блат на Небесах. — А в Аду? — Франциск не спускает с него взгляда. Франция хочет вывести его на эмоции. Франция напрягается. И Франция лажает. Всё в порядке вещей. Артур чувствует, как из него вытекают силы, туманное марево обволакивает тело и мысли, будто после пьянки с Турцией и его кальяном, в котором отнюдь не табак. Но он ещё держит контроль. Старается. Ему не до Франциска. Даже сейчас тот в стороне. Забавно. — Его бог — комбо. И Люцифер и Иисус в одном флаконе. И отъебись уже от меня со своими метафорами. — Ты заблуждаешься на счёт него, а он на счёт тебя. Что будет, когда вы оба узнает, кто есть кто? — Франциск от священника с богом переходит к нему с Россией, щурясь и счищая грязь из-под ногтей под струйчатым напором воды. Артур выходит из душа, заворачиваясь в полотенце, и ловя собственное отражение в большом зеркале на стене. — Ты чудовище, Артур. Он знает об этом, но не знает насколько. Нашему Ване чуждо суетное, а ты заземляешь. Ты же как маленькая меркантильная сварливая жёнушка, толкающая муженька на преступления ради денег. Он вышвырнет тебя, как только поймёт, что ты безнадёжен. Маленький идеалист… Ему нравится из «плохого» делать «хорошее». Он хочет переделать мир, он хочет переделать тебя тоже. Но мы оба знаем, что проще развеять красные флаги над всей Солнечной системой, чем привить тебе хоть немного морали. Привилегия «любимой жены» в гаремах такая быстротечная, не думаешь? Я знал его мать, когда он ещё говорить толком не умел. Она предрекала нам крепкую дружбу и просила заботиться о нём. Я рассказывал? Артур смотрит на него через зеркало и его передёргивает. — Да, — чеканит. — И ты позаботился о нём как следует. — Да уж получше тебя. Я хотя бы не растягивал это на века. Пока голова ещё мокрая, Артур одним движением разворачивается и прилаживает Франциска затылком о стену, не сдерживая сил. Поток воды снова накрывает его, от волос и шеи стекают по спине и животу тёплые струйки, впиваясь в кожу, впитываясь в полотенце. По белой эмали же, мешаясь с водой, течёт новая кровь. Франциск тут же притягивает его к себе для ответного жеста и — застывает. Артур чувствует упадок сил и вместо того, чтобы справиться привычным путём неконтролируемо обращает Франциска в труп на ещё какое-то время. На этот раз недолго. Новый рефлекс сработал, надо подкорректировать. Всё-таки Франция — не серьёзный враг. Не стоит траты сил и вымотонности после неё. Артур отшатывается, не удостаивая взглядом свешенную набок разбитую голову и перекошенное лицо. Быстрым движением перекрывает воду и возвращается к зеркалу. Нерасторопно рассматривает себя — похож на совсем ещё свежий, не залежалый труп. Вполне себе неплохо, особенно если встречаешься [это вообще то слово?] с начинающим некрофилом. За Россией он таких наклонностей не замечал. Хотя трахает же тот свою веру в светлое будущее, а её едва ли можно назвать живой и не подгнившей. Но от большой любви и не такое бывает. От шрама на шее ничего не остаётся, от синяков и всего прочего — тоже. Залечивая перерезанное горло, он под шумок избавился от всех отметин и шрамов, что смог вспомнить. Шея чиста, как наркоман, после переливания крови. С тела пропали — он ещё два дня назад заметил — глубокие бледные борозды — ветхие шрамы от войн с Шотландией и Франциском, и почти недавние — привет от Германии. Всё это с Расколом кануло в Лету. Та история больше не влияет на людей и на него самого. Он всегда хотел избавиться от них, но теперь обновлённый вид вызывает лишь новый приступ тоски. Впрочем, всё — может быть — ещё впереди. Шрам Ивана останется на шее Франциска, пока тот не перестанет дышать. Вот только он всё не устаёт твердить, что шарфы — не в моде. Какая жалость, тебе придётся не стягивать их с себя сутками, если хочешь избежать вопросов. А тебе нужно будет их избегать, уж поверь мне. Артур бросает на себя последний взгляд, замечая болезно-желтоватый оттенок глаз. Силы на исходе. Что это значит? Что это, чёрт подери, значит? Он потерял многое, но теперь к нему приходит нечто большее. Он сильнее, чем когда-либо. Магия возвращается с лихвой, враги срывают маски, друзья подтверждают верность, будто Раскол открыл застарелый шлюз вихляющей Правды. Артур выходит за дверь, краем глаза замечая нерасторопное шевеление. Труп оживает. Внешне, но не изнутри. Он сушит волосы, когда Франция, голый, пошатываясь, как последний забулдыга, появляется из ванной и обходит его, бесстыдно плюхаясь на диван. Фен работает с неистовой яростью, доверху заполняя комнату тёплым воздухом и оглушительно-монотонным рёвом. Артур выключает его и уходит в прихожую за спортивной сумкой. — Снова одеваешься в секонд-хенде? — Франция приподнимает бровь, когда Артур достаёт из неё чистые вещи и кидает в него рубашку и брюки. — Если что-то не устраивает, ты всегда можешь идти в своём национальном костюме, — он кивает на эту диванную иллюстрацию к словам «оголённость», «откровенность» и «извращённость», поджимая губы. — Купил по дороге сюда. Франциск присвистывает: — И мне и себе. Планировал кровь, но не смерть. Значит, в твои планы моё убийство не входило вообще? Как скучно. Артур не задумывался об этом. Чёрт возьми, может, лягушатник и прав. — Ну, так и тот же вопрос, Англия. Что дальше? Артур стягивает с себя полотенце, кидая его во Францию, с которого, как с вышедшей из реки собаки, крупным каплями стекает вода, пачкая и одежду, к которой он не спешит притрагиваться. — Не вдаваясь в мораль, ты нарушил подписанный тобой же договор о мире и содействии. Это объявление войны, в которой ты уже проиграл. Я могу размазать тебя по стенке одним движением мысли, — говорит так небрежно и устало, что Франциск вздрагивает. — Времена сейчас такие… Я хотел собрать всех и поиграться с тобой у них на глазах в качестве устрашения, но… — Едва ли они не поднимут восстания против вашего с Россией тандема, — тянет Франциск. — Всё может быть. Страх — единственный действующий двигатель всего этого дерьма. Ты — предатель. Но Россия как эгида власти не у кого не спешит укореняться в мозгу. И в этом большая доля моей заслуги, — Артур, натянув джинсы, застёгивает пуговицы на рубашке, фальшиво ухмыляясь. –Ирония, конечно, но такой трус, как ты, сделал то, о чём они только тихо воображают в своих скользких мечтах. Можно было бы устроить конференцию на воздухе и сжечь тебя на костре. Они с упоением послушают твои крики, жаря на огне зефирки, а потом сделают символом движения против Мирового Правительства или ещё какой-нибудь херни. — Ох, ты такая прекрасная и заботливая секретарша-адъютант для Ивана, — Франциск кидает на него почерневший взгляд. — Так ты меня просто… Отпускаешь? — Собирайся живее, — Артур наблюдает, как медленно Франция пеленает себя в новые одежды. — Как отреагировал Америка? Приходится подавить в себе несвежее чувство вины, желание увидеть Альфреда — его мальчика, который всё знает. Кто бы мог подумать, что это откроется. Откроется так. С другой стороны — Артур бы ни за что не рассказал обо всём сам. — Всё вышло так, будто ты переметнулся к России, когда понял, что это выгоднее, чем возится с мертвецом… — Он вовсе не- — Да-да, конечно, — поправляется Франциск. –Он жив. Но смысла в этом не много. — А во мне — много? — Артуру вправду любопытно. Америка не сдался, не смотря ни на что. Не сдался там, где он сам бы загнулся. А Франция, пустозвон, загнулся и без этого. — Ты с Россией, — как будто это что-то меняет. — Если это единственная моя заслуга… — Ты понимаешь, о чём я говорю. Всё это — твоё. Ты облажался, и ты возвысил его. Я слышал эту мадам так же чётко, как и ты. Ты — не жертва Раскола, а его зачинщик. Если так посмотреть, кто угодно мёртв, все мы мертвы, но только не ты. — Хотел сказать, что ты видишь не в том свете, но, думаю, ты не можешь видеть вообще, — Артур отворачивается от него, обводя квартиру взглядом в последний раз. — Так что с Альфредом? — Сначала не поверил, потом увидел вас выходящих вместе из больницы — из окна у него был неудачный для тебя вид. От той палаты мало что осталось. Мне пришлось возиться с персоналом из-за твоего мальчишки. Потом приехала какая-то американка, серенькая, но бойкая мышка, и забрала его. — И всё? — Ах, да… В промежутке он бредил и, как ни странно, Россией. Ты знаешь, у них какая-то больная, сверхъестественная тяга друг к другу. Артур закатывает глаза. С одной стороны долбанный лягушатник неизменно прав, и это неприятно. От слова совсем. — Только у Америки, Ивану плевать на него. Ну, или почти плевать. Их противостояние — тоже, впрочем, детище Артура, — такое интимное временами, что блевать тянет от одной мысли. Дерьмовое чувство. — Ты, наверное, даже не знаешь, кого к кому ревновать? — Франция смеётся тревожным смехом, за которым кроется волнение загнанного зверя. Страх за собственную вонючую шкуру. Артур морщится, но цедит спокойное: — Продолжай. — Об Америке? Честно говоря, крольчонок, сейчас не лучшее время, чтобы говорить о нём. Такого времени вообще никогда не было и не будет. — Я уже говорил, что вся проблема в том, что ты жуёшь сопли? Англия зевает. Франция такой скучный.Такой знакомый. Чёрт бы его побрал, если он не будет скучать по нему. Конечно, по сравнению с тем, что он чувствует к Ивану [будто он может что-то чувствовать…], старая любовь к Франции — та ещё фальшивка. И даже по сравнению с Америкой… Но Иван говорил, что любить можно по разному, и Артур не спорит. В конце концов, Россия тоже иногда бывает прав. [Очень редко, разумеется] — Я всегда желаю доставить тебе удовольствие, дорогой, ты же знаешь, — мурлычет это мурло, и Артур закатывает глаза. — Но о малыше Альфи больше нечего рассказывать. Он очень зол на тебя, ты что-то ему обещал… — Франциск хмурится, должно быть, пытаясь вспомнить. — Он говорил что-то о предательстве, о том, что, цитируя дословно, «этот ублюдок приползёт ко мне на коленях» и об убийстве России. Он сказал, что верит, что я мог бы сделать это… Хотя и упомянул, что я тоже ублюдок и его от меня тошнит, — Франциск ухмыляется. На самом деле, ему нравится злить людей. Одна из причин его откровенной вульгарности. — И ты повёлся? — Ну, у меня почти получилось, — Франция как-то тускло, заискивающе улыбается ему. — Неудачник, — Артур фыркает. На самом деле, не почти. Дохрена не почти. У тебя получилось. Получилось. Ты смог. Он УЖЕ был мёртв, когда я пришёл, у него не было шансов, яд распространился по всему организму, обычное бы переливание не помогло. Если бы я не оказался таким сильным, как сейчас, если бы я не смог провести ритуал правильно, если бы опоздал на секунду — он был бы мёртв. МЁРТВ. Что случается с воплощениями после смерти? Это не важно, Артура не волнует, что будет За Краем, хотя он всё знает. Его больше трогает, что было бы с ним здесь. Ничего хорошего. Слишком много если… Если бы хоть что-то пошло не так… Так что это победа, Франция… Что бы я не сделал с тобой сегодня, что бы я не сделал с тобой сейчас — ты победил. Если бы не моя магия, если бы не моя сила… И я даже не знаю, отчего стал могущественнее, чем раньше. Могущественнее в разы. Я не знаю. И это опасно. Это может закончится в любой момент. И в следующий раз я не успею. А будет ли он? Следующий раз?. Ведь в следующий раз… Я убью его сам. И не будет второго меня, чтобы этому помешать. Ничего не будет. — Ты всё испортил, — видно, что Франциск не винит его в этом. Не винит ни в чём вообще. Почему?.. — Ты его спас, Артур. Но тебя будто расстраивает это. Мой проигрыш и моя победа — будто и то и то бьёт по тебе одинаково. Слащавый паршивец читает его мысли. Просто прекрасно. — Меня расстраивает, что когда-то я считал тебя своим кровным врагом. Ты этого не достоин. — Я люблю, когда ты хочешь казаться уверенным в себе. Ты, наверное, самая закомплексованная и горделивая страна одновременно. Или теперь всё же край?.. Или весь мир? — Я ничего не решаю. Как и ты теперь. Пошли. Франциск полностью привёл себя в относительный порядок — Англия может поклясться, что слышит, как судорожно колотится его сердце — так что Артур кивает ему на дверь. — Я сделал с тобой кое-что, — Артур напряжённо оглядывает Франциска, когда они выходят из подъезда. — А подробности? — приподнимает бровь, будто сейчас и не самый опасный момент в его жизни. — Хм… Твоя сущность в моём… капкане. Ты больше не страна. И это очень милосердно для предателя, не находишь? Тебя, возможно, будут искать для вида, но… Твоё правительство — ты знаешь — выдохнет облегчённо. Ты слишком стар, и только пугал их. — Значит, — Франциск отворачивается от него, его голос прозрачен, бесцветен, тускл. — В моём распоряжении только человеческая жизнь, как у Америки? Бог свидетель, Франция понимает, что для страны всё это тоже самое что убить. Артур смотрит на него оценивающим взглядом: — Я могу распоряжаться твоим бессмертием, как хочу. Например, пожертвовать его Альфреду. Как говорится, нужно дать дорогу молодым. Франция смотрит на него ничего не выражающим взглядом. Херово, наверное, быть одинокой разменной монеткой. Так херово, что Артур начинает смеяться вполне себе дружелюбно и хлопает его по плечу: — Я не сделал этого, — чеканит расхлябанно. Вообще-то, он даже не знает, возможно ли такое. — Всё твоё при тебе. Но как только ты подойдешь к парламенту или начнёшь искать связей с другими странами –капкан захлопнется. Проще говоря — ты умрёшь. А так — живи хоть вечно. Пей, трахайся, заведи магазинчик цветов или открой ресторан. Только не суйся к остальным. И тем более — к России. — Ты прогоняешь единственного, кто мог тебя понять и принять, не желая изменять, знаешь? Отлично, думает Артур. Просто отлично. Я бы мог убить тебя просто за то, что ты пришёл к нему с вином, даже если оно не отравлено. Но в итоге ты, грёбаный иуда, стоишь здесь и живёшь. Прекрасно. — Ты неблагодарная свинья, знаешь?.. — Какое разочарование! Ха-ха… Франциск бросает удивлённый взгляд Артуру за плечо, и тот оборачивается. Стоит глубокая ночь, но Амстердам циркулирует людской поток по улицам-венам круглосуточно, вокруг горят фонари и светятся вывески. Самодовольную рожу Романо — уверенную, гораздо увереннее, чем всего век назад, фигуру в кожанке –в паре метров от них разглядеть не составляет труда. — Я-то думал, будет что-нибудь реально интересное, — как не в чём ни бывало, продолжает Италия. — А вы всего лишь решили потрахаться на моей хате. Чем вас не устраивали мотели? — Слишком дорого, — ухмыляется Артур. — У меня с экономикой сейчас так себе. Да и со страной вообще, если уж на то пошло. — Он просто скряга, — вставляет Франциск, но его игнорируют. Романо сверлит взглядом Артура, и только Артура. — Или ты боишься русских шпионов? Или янки? — он усмехается. — Боюсь, я заляпал твой ковёр кровью, — отгораживаясь от истекающих жиром намёков, отвечает Артур. Романо переводит взгляд с одного на другого и картинно кривится: — Даже не буду спрашивать, из чьёй задницы она вытекла. Испания так и думал, что ты развлекаешься, — он бросает взгляд на Франциска. — Он искал тебя. Артуру не нравится, в какое русло заходит разговор, и что Романо вообще увидел их вместе. Он склоняется к уху Франции и шепчет всего одно слово: — Вали. Франциск не смотрит на него. Это должна быть их последняя встреча. Он просто уйдёт и не вернётся. У него нет возможности ничего сказать. И выбора нет тоже. — Тони очень проницателен, — цедит он. — Я думаю, мне пора. Артур, я…– он зависает на мгновение, прерывая себя, секунду кажется, будто больше вообще ничего не скажет, но голос продолжает звучать. — Передавай ему привет, — обращается к Романо. И тут же разворачивается, уходя. Артур не смотрит в его сторону и не оборачивается, чтобы не выдать себя. Он предпочитает выкинуть его из головы вообще, может, со временем даже удастся сделать что-то с ворохом воспоминаний, хотя едва ли. — Я тебе не почтовый голубь! — небрежно роняет ему в спину Романо и тут же серьёзнеет, переключаясь на Артура. — Что ты с ним сделал? Он выглядит, как кусок дерьма. — Он всегда так выглядит. — Ну, знаешь, сейчас дерьмовее обычного. — Что ты здесь делаешь? И, не дожидаясь ответа, Артур отдаёт ему ключи и разворачивается к парковке, где стоит взятая напрокат неприметная машина. — Думал, может, успею к самому разгару или что там у тебя. Романо догоняет его, вертя ключи на пальце и муторно оглядываясь — старые привычки загнанного зверька. Но движения у него не такие дёрганные и скользкие, как раньше. Если бы рядом шёл кто-то другой, Артур бы уже клял его, на чём свет стоит, но с Романо всегда так… спокойно? Потому что у него есть те, к кому он привязан, и те, на кого плевать с хренового Эвереста. Последние ненавидят его, а с первыми отношения всегда больные и болючие. Романо же… Артур не знает, как его интерпретировать. [Кроме «маленький говнюк» ничего в голову не приходит, если говорить откровенно]. Он никогда не задевал чувства, между ними будто тонна молчаливого понимания, и притом, он слишком боится — и всегда боялся — его, чтобы можно было ожидать ножа в спину. Идеально. Они не вылеплены из одного теста. Но в итоге погорели в духовке одинаково — никто не станет пробовать, отличая один прожжённый вкус от другого. — Мне нужно было разобраться кое с кем… — А Франция мимо проходил? — Быстро схватываешь. — Хватит брехать, — Романо хлопает его по плечу, но тут же отстраняется, будто испугавшись. Это был дружеский жест, но они не друзья. Как неловко, боже ты мой. — Хотя я не ждал откровений. — Разумно. Он видел нас вместе, думает Артур. И увидит то, что я не смог убрать в квартире. Может, он будет молчать, может, и нет. Достаточно ли этого, чтобы затеять мятеж? Хотя с другой стороны, это встреча так же и означает, что Франциск от нас ушёл невредимым. По-крайней мере, им сложнее будет повесить на меня ещё одно убийство… — И давно это у вас? Артур закатывает глаза. Он говорит о России сейчас, о, ну конечно, он говорит о России. Чёрт возьми. Как будто Артур достаёт его расспросами, всё так же ли хорош в постели Испания, мать его за ногу. — Не первую сотню лет, — говорить с Романо намного проще, чем с Франциском. Он не бледнеет и не восклицает: «Как это невероятно!», не упоминает грёбаных католических — самых меркантильных на взгляд Артура — священников и чудовищ. Просто кивает: — Ого, это хорошо. Артур перехватывает его взгляд: — Хорошо? — Ну, знаешь… — Романо попадает под особенно яркий свет фонаря, и Артур замечает, что он тоже выглядит хуже обычного. Что у него завтра собрание, и его вечно мучают какие-то передряги с Испанией, и он сжирает сам себя, может быть, ещё хуже Артура, и он… и он всё равно здесь, идёт за ним, спрашивает о его делах, пусть даже из любопытства. — Я думал, ты не смог бы так искренне ненавидеть его, а потом прыгнуть к нему в койку, даже чтобы спастись. Разве ты бы смог… Я не думаю. И меня радует, вообще-то, что это не так. — Смог бы, — улыбается Артур, ни в чём, на самом деле, не уверенный. С поддержкой России, с его верностью, с его бесконечной любовью, первые часы он хотел умереть. Может, он и до сих пор хочет. А если бы с Россией ничего не было, если бы он был просто обезличенным врагом, а тут ещё и Раскол… Не из-за морали, а из-за слабости, он бы с распростёртыми объятиями пошёл ко дну. — Я бы тоже так сказал, но… В реальности всё иначе. И эта реальность не так уж плоха. Артур резко тормозит. — Ты меня сейчас утешаешь что ли? — Испания пиратствовал не хуже тебя, — серьёзно говорит Романо. — А мне море никогда не нравилось. В детстве я боялся, что оно меня проглотит. Всю Италию, понимаешь? Раз — и нет. Ничего нет. Я стоял на берегу, а оно говорило: «Ты мне должен, мне ничего не стоит захлестнуть тебя…». А я думал, что ни хрена я никому не должен, но… Потом боялся за Тони, — Артур замирает. Блять. Романо говорит об Испании. Говорит с ним, да ещё и упоминает пиратов, хотя всем прекрасно известно, насколько это болезненно для него. И он называет его «Тони», а не кусок говна. Слышать всё это в столь странную осеннюю ночь от него — большая ответственность. Артур не уверен, что ему это нужно, но он отчего-то по-настоящему благодарен. — Что он уплывёт в очередные далёкие ебеня и не вернётся. Что он ВООБЩЕ не вернётся. И мне до сих пор снятся чёртовы кошмары, где-либо он, либо я тонем. Иногда я вижу, как водой захлёбываются мои люди. Блять, я просто… Я думаю, что могу понять, как это страшно. — Мм. — Я не мастер соболезновать, — Романо криво ухмыляется. — Но я не хочу говорить что-то типа «крепись, чувак» или ещё какую-нибудь тупость. Я бы не хотел на твоём месте остаться один. Есть смысл только пока в тебя кто-то верит, — он возводит глаза к тёмному беззвёздному небу. — Я по себе знаю. Ты вообще не обязан ни о чём мне говорить, Романо. Или сказать, что тебе жаль, что я не сдох. Сказать..Что угодно, но не вот это всё. Блять. В груди начинает дико ныть. Боль прошивает насквозь. Потому что когда тьма везде становится чем-то нормальным, и осознание, что вокруг одни враги вгрызается в память, ты становишься просто сгустком собственного Ада, чужого безразличия и черноты. И тогда любой свет, любое проявление участия начинает бить в глаза. Делать больно, вызывать недоверие и злость. Раньше так было только с Россией. И этот придурок туда же, чёрт бы его побрал. Чёрт бы побрал их всех. — Спасибо, — выдавливает из себя Артур. — И ты не скажешь ничего о том, что это именно он? Россия. Романо фыркает: — Это не моё дело. И добавляет, когда они подходят к машине: — Я почему-то, не удивился… Сам не знаю, почему. — Даже я удивился, раз на то пошло, — Артур салютует ему, забираясь в салон. — Тебя подвезти? — Думаю, в моих планах сейчас, — он делает вид, что копается в блокноте смарта, — о точно, оттирать кровищу со стен! — Только с пола, — не думая извиняться, замечает Артур. — Это всё меняет, — Романо как-то бледнее, а потом выдаёт судорожное: — Что он сделал? Артур вздрагивает в душе. Если она у него вообще есть. Он думает, что иногда Романо на редкость сообразительный. И не отвечает, медленно отъезжая с парковки. — Эй! — кричит сзади. Артур улавливает шутливый тон, выдыхает и притормаживает. — Что? — Нет, ну серьёзно, каково это? Россия на тебя не давит? В смысле, не сильно придавливает к простыням? — он спрашивает сквозь смех, и Артур тоже начинает смеяться про себя, он мог бы ответить, что, вообще-то, бывает. –Ты всегда снизу, да? Это просто карма за твоё прошлое! А он хоть раз позволял тебе… Эй, куда ты поехал, скотина!.. — Пошёл ты! — и всё-таки Артур смеётся, пусть и трясясь от боли, тревоги и усталости, пропуская через себя огни города, с удовольствием давя на газ. У Романо такие неуклюжие попытки показать, что он не сопливая девчонка, и что ему плевать на всё, и что нет, он просто вечно обдолбан или затрахан, и его не колышет никто, кроме него самого. Он такой… милый. [Вульгарный, синонимичный термину «саморазрушение», со стокгольмским синдромом, невозможный, но вообще-то обычный и даже человечный] Обесточенный от бесконечно-неизмеримой усталости он первым делом вваливается в русский номер и проходит в спальню. Шторы приспущены и в стекло бьётся тусклый свет фонаря, загораживая собой мёртвенную романтичность полной луны. Жалость какая. Артур замирает на мгновение, оборачиваясь к окну. Полнолуние. Оно как-то связано с подъёмом магических сил? Чёрт бы его побрал, он даже не помнит, для чего настойка полыни и почему лепреконы — не его юрисдикция. Все эти человеческие загоны, вся эта долбанная жажда власти и какой-то собственной неограниченности привели не в те дебри, он почти что стал таким же беспроглядно слепым, как и все они. Крутой маг. Ну, конечно. Раньше — да. Позже — нет. Теперь — снова да. Подъём, упадок, подъём… А затем снова? Упадок?.. Так не пойдёт. Чертовски ненадёжно. Как это контролировать? Хочется воскликнуть: «Что здесь, мать вашу, происходит?!», но происходит слишком много всего, и это попросту неуместно. Артур отводит взгляд от окна, фоном восприятия служит зудящая мерзкой засохшей неспособностью держать всё под контролем какая-то долбанная ментальная тошнота. Но это почти проходит, когда он смотрит на спящего Россию. Большущая — белая, мягкая, надёжная — ладонь покоится под щекой, бело-чёрные из-за подсохшей в неверном свете крови патлы, отросшие и распластавшиеся по подушке, напоминают о долбанной хрупкой смертности, и Артур ощутимо вздрагивает. Он подходит ближе, светлые ресницы еле заметно трепыхаются, но дыхание глубокое и ровное. Хотел бы я узнать, что тебе снится, и снюсь ли тебе я.Артур отводит край одеяла в сторону, рассматривая неудобно изогнувшуюся шею. Ни раны, ни шрама, ни какой-то другой отметины, что не может ни вызывать остро-болезную ухмылку. Он тут же пытается изгнать из сознания образ Франциска — уже просто месье Бонфуа, не Франции — и Америки, ради которого он лазал по чёртовым горам, который всё знает, с которым он планирует… Неважно. Артур морщится и отходит в сторону. Вторая рука, протянутая и висящая над полом, будто Россия зовёт кого-то, касается его невесомо, заставляя отшатнуться. Артур решает, что лучше свалить из комнаты до того, как Россия проснётся, и разворачивается прочь. На мгновение ему кажется, будто звучит какой-то усталый, поломанный вздох, но это не заставляет его обернуться. Он проходит мимо окровавленного дивана и нервно поджимает губы. — Посмотри, — раздаётся тихое, вырвавшееся из мыслей без ведома Артура, плывущее по номеру и живущее своей жизнью, — я даже отомстить за тебя не смог. Он заходит в свой номер и, должно быть, смеётся или плачет — сейчас всё одно. Валится на кровать, не раздеваясь, игнорируя какую-то смазанную тень от крыльев в отдалении, чувствуя себя пьяным, обдолбанным, укуренным и невероятно-стойко трезвым одновременно. — Ничтожество, — глушится в подушке. И сон вливается в него даже быстрее обычного. Он в цепях. В цепях или нет? Боль была, тяжёлая, холодная, манящая, вырывающая хриплый крик. Крик? Или стон? Сейчас боли нет. А, может быть, её стало ещё больше. Настолько, что она превратилась в алую мантию, перекрывающую реальность, становясь частью его самого, внушая, что колодки вокруг запястий — обыденность, а скрежещущий звон цепей — национальный гимн. Гимн. Почему именно гимн? Ах, да, он ведь — сумасшествие — страна. Или когда-то был ею. Когда-то был. Был ли? Он вообще есть? Я мыслю, следовательно, существую. А мои ли это мысли? И свой ли я сам?.. Артур промаргивается. Холод, такой прилипчивый, как будто окотили ледяной водой на морозе, и застывшие иглы врезаются под кожу. Может, это нормально. Может, все себя так чувствуют. Может, грех жаловаться. Горло окостенело. Он ещё способен на речь? Слова? Хотя бы звуки… Открывает рот, напрягается, не чувствуя собственную убийственную дрожь. Выходит какой-то собачий хрип. Немые могут хрепеть? Должно быть, да. По-прежнему непонятно в каком он положении. Насколько всё плохо. Или хорошо. Что такое хорошо, а что такое плохо? Чьи это слова? Кто-то говорил? Кто-то важный? У него был кто-то важный?.. Пить хочется. Чего–то горячего. Отчасти проверить, способен ли он хотя бы сглотнуть. Артур ухмыляется в душе, мышцы лица задеревенели, как ещё горячее бельё на лютом холоде. Сраное дерьмо. Ха-ха. Или всё прекрасно? Ты когда-нибудь перестанешь противоречить самому себе? Нет. Ха-ха… Чей это смех? Он смеётся и сам этого не чувствует? Но определённо слышит. Скинуть бы эту мантию, увидеть, где он, что он, зачем он, и когда всё закончится. Артур всматривается во тьму, жонглируя разными планами зрения, как в грёбаном цирке. Очень мрачном цирке уродцев. Почему такое теперь не показывают. Раньше ему нравилось… когда-то. Когда-то? Это когда? Сколько он здесь?.. Здесь? Где здесь?.. Может, это Ад. Подвешенная темнота, холод, разжиженная пустота. Или непустота. Здесь есть боль. И сознание. Здесь есть… Зрение Артура свыкается с темнотой, и взгляд упирается во что-то живое. Здесь кто-то есть. — Ха, — голос звучит знакомо. Артуру больно от облегчения или легче от боли. Он её заслужил, ведь так? Он заслужил всю концентрированную боль в шприце, и позволил загнать иглу в вену. Грехи нужно искупать. Искупать… Купающиеся грехи… Сознание шатается, Артур не может сфокусироваться на приближающейся фигуре. — Ты меня видишь. У тебя взгляд плавает. Приди в себя, — напористо-уверенно, будто от одного слова станет лучше. Спасибо, чёрт возьми. Артур слышит что-то похожее на смешок. Осознание накатывает мгновенно. Смешок срывается с его губ. Я ещё способен на такое. Надо же. — Совсем исхудал… — пальцы цепляют за подбородок, заставляя запрокинуть лицо, и Артур стискивает зубы. — Это моё милосердие, Англия… Понимаешь? Я люблю тебя. Становится светло. Они будто на дне каменистого колодца. Но лампочки — луча солнца, факела, огарка свечи — негде нет. Будто божественный свет только для того, чтобы Артур увидел, понял, кто перед ним. Пальцы бьют наотмашь по лицу. Бьют со всех сторон. В горле клокочет, Артур шипит. Больше от знания памяти, чем от ударов. — Альфред, — выдыхает севшим голосом. — Ты меня предал, — тёплая пятерня гладит по голове, дыхание с запахом яичницы с беконом бьётся о щёки. — Помнишь, что ты учил делать с предателями? Волосы сгребают, тянут на себя, и во взгляде мешаются чёрные мушки и фиолетовые разводы. Артур вяло пытается их сморгнуть. — Но… — голос его дрожит, и Артур поднимает ошарашенный взгляд. — Не думай, что я страдаю меньше от всего этого. Звенят цепи. Удары не прекращаются. Ну, конечно… Конечно… Я и не думаю… Он просыпается мгновенно, просто выныривает из свечения, исходящего от мрачной фигуры Америки, выныривает, выныривает, выныривает на поверхность. Та ощущается как шёлковые простыни, свет вокруг мягкий и рассеянный, поздне-утреннийи льётся из окна, как и должно быть. Страх ещё плавает в уголках глаз и мечется от зрачка к зрачку, но –всё позади. Он… Где он? Одно мгновение — и Артура с головой накрывает déjà vu. Ещё одно — и кандалы оборачиваются в бережные касания — чьи-то тёплые пальцы поглаживают его ладонь. Артур вскидывает взгляд. — Нам нужно поговорить, — Америка сидит у его кровати. Уже угасший страх разрастается ореолом в облике Альфреда. У него пронзительно-жёсткий взгляд чистых, невинных казалось бы, голубых глаз, подёргивающийся уголок губ и чересчур ровное дыхание. Он полон ожиданий. И Артур сглатывает вставший колом ком, истошно хмурясь.