Цена бессмертия

… — Ладно, тише, не наваливайся, — шипит, таща на себе полубессознательного Россию. Что русский до сих пор слаб, выяснилось ещё на диване, когда он, навалившись всей ширококостной махиной, не смог подняться, заставляя Артура задыхаться вновь. — Чёрт, осторожно. — Он пьяной поступью волочет Россию к спальне, на мгновение опираясь о дверной косяк, переводя дух. — Знаешь… Тебе нужно худеть… — Тот только задушено-мило хрюкает, даже не думая как-нибудь помогать. — Или подыхать не так… часто… Да, он умирает каждый раз в основном по английской инициативе. Буквально ли, фигурально ли. Артур всё помнит, но это не мешает его упрёкам соскальзывать с припухших и покрасневших губ. — Он сказал, что это твоё зелье, — серьёзно бормочет Россия. Артур закатывает глаза с видом: «Эй, кто-нибудь, убавьте драму в его голосе». Он перехватывает Ивана поудобнее, тот держится за его талию, умостив голову на плече [Англия крепче, чем кажется]. Артур делает ещё пару шагов, взглядом натыкаясь на кроваво-настенные следы, хмурится. Он смотрит на Россию, выдыхает и перерывает заначки в поисках самоуверенного тона: — Естественно. Чьё же оно ещё может быть? Чуть тебя не угробило. Никто другой бы не смог создать ничего подобного, уж поверь. Россия хмыкает смешливо, они уже почти добрались до постели. В голосе Артура — гордость за своё маленькое детище, и это даже не противоречит недавней злости. Он гневится, как дьявол, из-за того, что Иван, словно несмышлёныш, позволил Франции обмануть себя. Но, господа, послушайте, это никак не умоляет достоинств его зелий, не правда ли? — И да, оно предназначалось для тебя, — просто и с преувеличенным достоинством говорит Артур, сбрасывая Ивана на простыни, как мешок с картошкой. Он уже не боится за него, кризис миновал. Артур оглядывает Россию, устраивающегося на подушках и зевающего. Словно он и не умирал только что. Словно в ванной и не заперт труп. Словно он и не слышал последних слов. Россия одним — уязвимым — движением тянет его к себе за ладонь, и Артур послушно садится рядом. Иван — товарищ Я-весь-во-внимании — рассеянно играется с изломленной кистью, рассматривая украдкой едва виднеющиеся следы от клинка. — Значит, ты всё-таки хотел убить меня снова. В очередной раз. Не то что бы я был удивлён, честно говоря, вообще нет. Привык, наверное, — как бы между прочим выдаёт он. — Не начинай, — Артур вырывает кисть и кладёт её на горячий русский лоб. — Это было давно, ясно? — спрашивает с выражением: «У всего этого прошёл срок годности, так что я не виноват, что ты решил сожрать это именно сейчас и отравиться». — Я начал создавать его ещё до тебя, а готов он был, после твоей революции. — Социалистической? — Иван хмурится. — Ну да, — типа: «А чего ты удивляешься? Это же коммунизм!». –Ты был угрозой, — искренне-убеждённо, — твои рабочие были угрозой. Это давний план — отравить тебя с помощью Франции. Он сразу согласился тогда, знаешь ли. Я тебе говорил. Нашёл друга, тоже мне, — морщится. — Потом я решил не тратить на тебя такое редкое оружие, но Франциск — слащавая свинья — не стал его отдавать. Я надеялся, что когда-нибудь он им траванётся от безысходности, но — увы. Едва-едва прекратившееся колотится сердце начинает по новой. Внешняя беззаботность сейчас даётся куда сложнее, чем раньше. Он моргает, дёргает углом губ и направляет осоловевший взгляд на Ивана, когда тот легко цепляет его за запястье, и подносит к губам пальцы. Пальцы тех самых рук, которые готовили это чёртово варево и подписывали ему сотни смертных приговоров. Артур дёргается, но Россия не даёт вырвать ладонь. — Знаешь, — говорит он тихо, и от этого потухшего голоса внутри всё обрывается, хотя, казалось бы, уже и обрываться-то нечему, — может, этот яд и не подействовал бы на меня так сильно, если бы… Если бы Франц не сказал, что он — твой. Может, я и мог бороться сначала, но… Артур поджимает губы. — Что? Повтори, пожалуйста? Блять, я правильно понял? Ты мог бороться, но что… Не стал? Как ты смеешь говорить мне такое? Руку из русских клешней — чтобы треснуть со всей дури, естественно — вырвать не получается, так что пальцы Артура просто застывают сжатыми в кулак рядом с бледным лицом России. Тот беззлобно кусает его за разодранную костяшку — одну, вторую, третью — и тут же зализывает, заставляя Артура снова, снова и снова рассыпаться на части. — Да… Я как раз думал об этом сегодня… Ну, не злись, — улыбается мягко. — Пока Франция не пришёл… И потом… Он сказал, что готов быть рядом, готов понять меня, кажется, он не хотел быть один. Так понимаю его, — Артур всё же вырывает руку и бьёт его по голове. — Но дело в том, что… Дай договорить, не смотри так… Мне не стало легче вообще. Даже, если бы он не лгал — это не имеет значения. Если бы все они поняли, увидели меня, если бы загорелись моими идеями — я бы не смог почувствовать радости. — Почему? — Артур вздёргивает бровь. — Неужели ты сам разочаровался в своём провальном плане? — Нет, — устало. — Вовсе нет. Мне всё равно на них, Артур. Их понимание не имеет значения, пока не понимаешь ты. В конце концов, твоё понимание перевесило бы все нападки на меня и наоборот. В конце концов… Тогда я думал, что, раз ты хотел моей смерти после всего, мне и вправду лучше уйти. Артур смотрит на него минуту, и каждая секунда в ней длится дольше вечности. Взгляд уже изрешетил каждую клетку Ивана насквозь по несколько раз. Артур выдыхает, прочищает горло, улыбается: — Подожди немного, пожалуйста. Он величественно-прямой походкой выходит из комнаты. И Россия слышит глухие удары, звон посуды, треск и грохот, будто Раскол восстал вновь. Кажется, Артур уже договорился с администрацией о возмещении убытков [за русский счёт, естественно], так что теперь не ущемляет себя не в чём. — Сукин сын… — доносится до Ивана, и он даже не знает, как реагировать. — Какого дьявола вообще?! Апокалипсический шум нарастает, Россия удивляется — там ещё есть, что крушить. Ух ты! — Артур, с кем ты там говоришь? — слегка издевается. — Брагинский, захлопнись, — слышится послушно-мгновенно-растерзанно. — Я не хочу тебя убивать прямо сейчас, грёбаный ублюдок! — Ну что я такого сказал-то! — Просто заткнись! Снова грохот, треск, звон. — Да перестань, эй, я люблю тебя! — Что?! — Артур тут же, раскрасневшийся, как ненавистный им призрак коммунизма, и со сверкающими неистовством глазами — уже только зелёными — врывается в комнату, со всей дури ударяет кулаком о стену рядом, так что за цветастыми обоями образуется не хилая такая вмятина. Словно на пластилин надавил. — Не смей мне этого говорить! Да как ты смеешь вообще?! Эгоистичная тварь! Россия смотрит на него одно мгновение, второе, кивает сам себе, спрашивает: — В каком это месте? Артур театрально хлопает себя по лбу: — Ах, точно, как я мог забыть, ты же не понимаешь! Вы, русские, все такие тугодумы? Я должен тебе всё разжёвывать, как младенцу? Иван поджимает губы, мигом слетает с кровати, прилаживая усилия, чтобы не вырубиться к чертям, и придавливает Артура к полуразрушенной стене, тесно-тесно, тут же опираясь на неё — силы у него ещё не восстановились. Артур никак не реагирует, замирает и смотрит прямо в фиолетовые глаза снизу вверх. — Поверить не могу… — сдавленно выдаёт он. Какого хрена… Да как он мог! Как можно быть настолько… Он ещё и строит из себя праведника… Чёрт, он вообще в курсе, что самоубийство — самый страшный грех. А вид опущенных рук говорит о слабости. Эй, эй, ты ведь сильный, родной мой, ты очень сильный… Так какого дьявола?! — Ты правда не понимаешь, да? Артур сверлит его взглядом. Иван качает головой: — Я просто… Хотел показать тебе, насколько ты значим для меня. — Вот, — уже без эмоций шепчет Артур. — Вот именно, Вань, вот именно. Ты требуешь от меня понимания, но, по сути, тебе плевать на мои чувства. На то, что я думаю. Пле-вать. — Это не так, — удивлённо — по-настоящему удивлённо — возражает Иван, мягко хватая Артура за подбородок. — Я бы всё отдал за твою реакцию. — Это другое, моя реакция — это другое. А ты — эгоист, — Артур вырывается из русской хватки и выворачивается, отходя в сторону. — Тебя шатает, будь добр, лучше присядь. Иван делает шаг в сторону, его клонит книзу, перед глазами всё плывёт и кружится. — Чёрт… Артур тут же подрывается к нему, его сил не хватает на то, чтобы удержать Россию на весу, и они оба валятся на пол. Артур снизу, он снова задыхается и морщиться от боли, но смутно рад, что смягчил падение. Хоть в его бедном многовековом позвоночнике и хрустнул какой-то позвонок — наверняка он был лишним. Россия ойкает и заторможено пытается слезть с него, Артур закатывает глаза и свободно посмеивается, помогая Ивану подняться. — Я правда так люблю тебя, — выдаёт тот. И снова всё портит одним махом, одной долбанной фразой. Ну зачем, господи, ну что с ним не так? — Пожалуйста, не мучай меня. Россия бросает на него растерянный взгляд, в полумраке его глаза блестят. Он захлёбывается, захлёбывается, захлёбывается своим возмущением, своим подобострастием, своим «Но ведь это ты мучаешь меня этими словами!», своим мазохизмом. — Артур, я… Артур сгружает его на кровать, на этот раз — нежнее. Степенно садится рядом, кладёт руку на грудь, и огромное тёплое сердце бьётся о холодную скользкую ладонь. — Что ты?.. Ты всегда так делаешь. Ты говоришь мне тысячу раз: «Береги себя». И разве я заставлял беспокоиться о себе? Да, тебе приходилось отбиваться от моих нападков, но это политика, и ты знаешь, что это политика. Зато я не заставлял волноваться за себя, я знаю, какого это… Это не просто, когда видишь чужие страдания, и не можешь помочь, потому что ты, всегда только ты сам был причиной своих горестей. — Я всегда всего лишь пытался… — Помогать другим! Ратовать за мир! Да-да, я знаю. И ты не представляешь, как я устал от этого. Как мне не призирать тебя? — Он не смотрит на Россию, такой близкий и далёкий, сверлит потухшими глазами стену со своей королевской осанкой и солдатской выдержкой, голос пустой и ничего не выражающий. Но всё равно бьющий так хлёстко, что незримые раны России неумолимо кровоточат. — Что мне ещё думать? Что мне ещё чувствовать? Когда я вижу твою нищету, ты ведь даже не бедный, ты нищий! На что уходят все твои ресурсы?! Как можно быть таким неумелыми безалаберным при такой территории? Зато, конечно, ты, бездарь, прощаешь всех подряд, влезаешь не в свои дела, помогаешь врагам… Да все они враги! Никто из них тебя не… К чёрту. Жертвуешь… Никому не нужны твои жертвы… Это только смешит их! Иван опускает плечи, выдыхает: — Ты… Ты всем этим выражаешь своё беспокойство? Артур теряет терпение, стискивает кулаки и старается не сталкиваться с этим долбанным невозможным взглядом. — Ладно это… Ладно, хорошо, может, сейчас всё изменится… Я так думал. Но теперь ты говоришь, что… Так нельзя, понимаешь? Я мог не придти вовремя. — Но ты пришёл, — улыбается. — Как ты вообще здесь оказался? Артур раздражённо пожимает плечами: — Я не знаю. Только читал об этом. Такое было пару тройку раз в прошлом с людьми. Когда совершаешь астральное путешествие, но из-за слишком сильного желания, тело увязывается с тобой. Честно говоря, я просто захотел и всё. Иван кидает в него восхищённый взгляд: «Ты неимоверно крут, знаешь?». Артур приподнимает бровь в полном сознании собственного превосходства: «Ну, разумеется, я знаю, в этом абсолютно нет ничего удивительного». — Но я ведь сказал всё это не для того, чтобы тебя задеть, чудо моё, послушай… Я просто так чувствую. Но что мне поделать? Если я так зависим от тебя? Единственное твоё хорошее качество — ты способен признать это вслух. А я — нет. Артур снова встаёт, и Иван тянется за ним. — Я просто хочу пить. Тебе принести? — закатывает глаза. — Да, спасибо тебе. Артур возвращается, протягивает стакан воды Ивану и прижимает к груди свой. Он навевает круги вокруг двуспальной кровати, отпивая по изысканно-небольшому глотку после каждой третьей-четвертой фразы. — Мне всё равно, почему ты так сказал. Ты так ничего и не понял. Что бы дальше ни было, я не могу ничего обещать на счёт себя, но… Я не должен быть твоим единственным ориентиром, как ты не понимаешь? Это гибельно и глупо. Я не выношу подобного. Почему ты так мало ценишь себя?! Какого хрена, ты ведь даже не представляешь… Блять, просто завязывай уже, прошу тебя! Ты должен быть готовым сражаться без меня или против. Ты должен быть сильнее, в конце концов, на тебе теперь такая ответственность за весь мир. Ты должен жить. За свои идеалы, за своих людей, за себя самого. Ты можешь пообещать? Он остаётся непреклонен, игнорирует признания, игнорирует кричащую просьбу понять, игнорирует то, что эти увещевания нисколько не убеждают, игнорирует всё и, по-видимому, чувствует себя просто прекрасно. Иван не спускает с него взгляда и всё-таки с его лица не сходит улыбка. Артур никогда — никогда — не говорил ничего подобного за всё долбанное время, проведённое вместе. — Я знаю, ты любишь меня. Почему нельзя просто признать? Нам обоим будет легче и проще. Артур подходит к нему, наклоняется, целует в лоб. Быстро-смазано, как сам Иван недавно. — Ты можешь знать всё, что твоей душе угодно, — Артур ухмыляется. — И даже можешь воображать себе, что это истина. — Ты уходишь? — Я устал и ты тоже. Не будет смысла оставаться рядом. Я снял соседний номер, так буду не так далеко, как хотелось бы. — Ты мог бы лечь здесь. — Ты мог бы заткнуться и закрыть глаза, пожалуйста. Иван кивает: — Когда ты уже поймёшь… Спокойно ночи. Артур застывает в дверном проёме, свет из гостиной падает на него, а он — тенью — на Россию. — Если ты так неимоверно слаб, что не способен жить ради себя, Брагинский, — говорит назидательно, не оборачиваясь, — просто помни, что ты не один. В любом случаи. И я тоже не один. И нам обоим нужно учиться жить с этим. Он не двигается ещё несколько мгновений, словно дожидаясь возражений, кивает сам себе едва заметно и уходит, пошатываясь от усталости. Артур открывает запертую ванную и медленно осматривается. Франция лежит на том же месте, где он его оставил. Видимо, он всё ещё не приходил в себя. Артур хмыкает, присаживается на корточки, приставляет два пальца к гранитно-холодной шее — тихий магический вальс вместо пульса бьётся в нелепых французских жилах. Он побудет трупом ещё некоторое время, Артур ухмыляется мысленно, для выказывания эмоций внешне совершенно нет сил. Он идёт на балкон и впервые так искренне радуется дешёвым русским сигаретам, оставленным там. Курит, смотрит вдаль и думает, что раньше не был настолько занят даже с современной стремительностью жизни. Нужно разобраться с Францией, Америкой, братцами-кроликами, Омнией. Россией… Это ж надо быть таким тупым — позволить чёртовому Франциску отравить себя! Посмотрите — и это светило человеческой цивилизации?! Он был бы мёртв… Ещё немного и… Он был бы мёртв. Артур запястьем трёт глаза и давит окурок в пепельнице, забирая с собой пачку и выходя из номера. Он осторожно закрывает дверь и тут же, приятно удивлённый, оборачивается, замирая у номера России. Знакомый резко-нахальный голос приближается к нему с другого конца коридора. Артур застывает, склоняя голову в сторону, вслушиваясь в однобокие реплики телефонного разговора. — Да что ты мелишь, томатный придурок?! Я слышу, как ты трезв, ага! Ты серьёзно, какого хрена я должен разгребать твоё дерьмо, ублюдок?! Я вообще не имею к тебе никакого отношения! Придурок-придурок-придурок! Только первый день собрания, ты уже ели языком ворочаешь! Да не знаю я, где твой винохлёб! Да чтоб ты захлебнулся там со своим прусским дружком! Если у его братца размахивания руками просто энергичные, то здесь чистая агрессия. Артур улыбается — всегда приятно наблюдать, как варится и кипит чья-то обыденность на фоне собственного превосходства. Романо, наконец, замечает его и тут же отключается, ломаным движением запихивая смартфон в карман джинс. На мгновение его лицо фольгой от шоколадной обёртки накрывает тень, он боязливо и неспешно-цепко одновременно оглядывает Артура с ног до головы, останавливаясь. Артур ухмыляется, отчего-то именно сейчас ему хочется показаться кому-нибудь, кожей ощутить эту неловкость, с которой сталкиваются люди в подобных ситуациях. Никому не нравится, когда у тебя случаются неприятности. Не потому, что они переживают, вовсе нет, разумеется. Просто эти чёртовы мудаки будут вынуждены прилагать немыслимые усилия в угоду приличиям. Придётся выдумывать мудрёные сочувственно-успокаивающие фразы, подбадривать и вообще делать вид, что не плевать с высокой колокольни. Это хлопотно, лениво и вообще всем похуй, так что большинство обычно просто сматывается подальше в свой безопасно-мирно-радужный мирок. Тем интереснее натыкаться на таких знакомых в маленьких коридорчиках, тем интереснее наблюдать за чужой реакцией. Артур никогда не против немного развлечься за счёт других. Он ухмыляется ещё яростнее и естественнее, дружелюбно протягивая Романо пачку сигарет: — Неприятный разговор? Италия скалится в ответ: — А ты неплохо выглядишь. Неплохо для трупа, угробившего столько людей. Что касается этих людишек, которые бегут и от своих и от чужих трудностей — Романо и такой и — нет. Ему плевать на Артура, а Артуру плевать на него. Но все безразличные плевки весьма и весьма дружелюбны. Особенно, когда итальянец не ведёт себя, как трусливая крыса. Англии он всегда нравился — проявляется давняя слабость к жалким личностям. А ещё они оба — южные части островов, оба не прочь заработать из-под полы и оба не переносят весь чёртов мир. [На самом деле, нет] [Но тоже оба] — Как будто ты видел много трупов, «угробивших стольких людей», чтобы теперь оценивать меня таким образом. Но — спасибо. Через три минуты они уже дымят на балконе в номере Артура. — …и Греция такой просыпается и: «Я всегда знал, что Англия сведёт нас в могилу!» и хай снова дрыхнуть! Просветил, блять, что бы мы без него делали! И о какой могиле вообще речь? Не знаю, он этот Полуапокалипсис проспал, я — пробухал, так что ну… — показная легкомысленность звучит фальшиво, но Артур всё равно благодарен. — В общем-то, по ходу дела почти все не побрезговали случаем промыть тебе кости! Ничего неожиданного, да? — Романо затягивается. Артур хмыкает: — Я думаю, многие вздохнули облегчённо, когда выдалась возможность высказать то, о чём боялись говорить веками. — Пф, да, все они продажные трусы. Такие же, как мы с тобой, — внезапно сквозь его дымный голос прорывается искренний смешок. — Твой винохлёб полчаса загонял об «английских ужасах Столетней войны»! А потом ещё такой: «Я уже тогда подозревал, какое он чудовище!». Не знаю насчёт твоей чудовищной стороны, но я понял только то, что он даже тогда был изнеженным олухом! — О, полагаю, мне остаётся только согласиться с тобой, — ухмыляется Артур. — Знаешь, — они стоят близко, и Романо ещё раз бегло оглядывает его, картинно щурясь, — ты не изменился. Я ожидал чего-то другого. — Ожидал? Значит, я — предмет твоих ожиданий? Ха, ладно, поделись размышлениями, будь добр. — Ну… — Каждый раз, когда Южный Италия склоняет голову, его торчащая прядка качается из стороны в сторону, и Артур без задней мысли считает это милым. — Не знаю… Где сосульки, свисающие с бровей? Остекленевший животный взгляд? Единственное что — ты весь в крови, но при этом держишь себя так, будто на тебе чистенькая балетная пачка. — Что ты несёшь? — Артур посмеивается, но как-то истерично. — Ну, спрашивать про убийства я не стану, ты знаешь, — Романо тыкает заляпанную одежду. — И про грязь тоже, хотя здесь вопросов больше. Но вообще… Какого это?! Возглавлять поселение варваров или что там. — Какое поселение? — Ты уже забыл, как рассказывал, что они все там кочуют при морозе за минус сотню, совершают жертвоприношения коммунизму и «вообще весьма мрачный народ»?! Романо довольно глядит на него, Артур закатывает глаза. — Я говорил такое?.. — Да. — И кто-то поверил?.. — Кто-то определённо да — тебе всегда кто-то верит. — Ну ладно, — выдыхает Артур, пожимая плечами. — Возможно, я слегка преувеличил тогда. Во всяком случае, это была Холодная война и… А если серьёзно, не то что бы что-то существенно изменилось. Должно быть, я всё тот же. — Значит, всё так же сможешь поддерживать моих людей? Он никогда не говорит это слово. Мафия. — Мм, а это имеет смысл? Я имею ввиду, теперь. Они ещё минут десять неспешно, как ни в чём ни бывало, говорят о новых путях распространения наркотиков, Артур легко делает вид, что ему это всё ещё интересно. В конце он всё же дотрагивается до прядки Романо, вырывая умеренно-раздражённое шипение. — И ещё, у тебя нет никаких пустых квартир в округе? Романо бросает на него ехидный взгляд: — Площадок для разделки трупов? — Да ты догадливый сукин сын! — С тобой наловчишься… Ладно, будешь должен, я вижу, ты даже не думаешь сливаться с радаров… Он отдаёт ключи от старой квартиры на другом конце города, до который было лень ехать и «нужно было проследить, чтобы этот испанский ублюдок не натворил делов», Артур с благодарностью их принимает, заверяя, что в долгу — ты же знаешь — не останется. Романо выходит, его юркая, как у хорька, фигурка удаляется от Артура бравой походкой, и тот довольно смотрит в след. Артур почти не чувствует одиночество, когда один. Но оно накатывает волнами, если кто-то появляется рядом. Он обычно смотрит на всех этих временных друзей и чувствует лишь абсолютную, гложущую пустоту. Все они — вообще не то, все они не способны его понять, все они — не более, чем грязь под ногами. Потому что дают извечному одиночеству Артура напомнить о себе. И всего с двумя государствами это чувство пропадает. Один дрыхнет в своём номере, второй только что вышел за дверь. Обычно, когда Артур теряет смысл, приходит Россия. Просто приходит и улыбается. Не то чтобы он читает ему трактаты о ценности жизни, а если и приводит аргументы — они не убедительны. А вот обнажённый ряд зубов и естественно-приподнятые уголки знакомых до последней клеточки губ — ещё как. Сейчас России рядом нет. Более того — ещё несколько минут — и его не было бы вообще. Артур Мог Опоздать. Так что да — смысл снова далёк от него. Едко-чёрная, гадкая, промозглая горечь стекает с краёв позолоченной чаши его существования. И он зол, он так чертовски, мать вашу, зол. И не собирается останавливаться. Эти часы наедине с Францией — самые прекрасные и болючие за всё грёбаное время. Проделывать это, не останавливаясь, изливая всю ярость, всю злобу, весь гнев вкупе с разгорающейся ненавистью — всё равно что разрисовывать чужой живот собственной кровью. Изнутри. И вся эта сцена с бесконечным, бесконечным, бесконечным криком-стоном-рёвом-ором-визгом-возгласом-шёпотом-просьбой-мольбой, вся эта грёбаная сцена с вырванными ногтями, испанским сапогом, с перемолотами в порошок французскими костями, с вытягиванием вен и ковырянием в органах — всё это лишь плотно утрамбованная, компактно скрученная, разнузданная и закоренелая до нельзя сублимация неудержимого хохота горячо-безумного господа бога. Всё это лишь смех вонючего старика. Так мило было со стороны Романо дать ключи от квартиры со звукоизоляцией. Надо будет переписать на него пару маковых полей в Турции. Артур заходит в ванную. Смотрит в зеркало. Его бьёт истеричный смех. Он так оглушительно-противно-молниеносно эхом бьётся-бьётся-бьётся о стены, каждый раз только наращивая мощь, что становится дурно. Артур зубами вгрызается в ладонь, наглухо затворяя проход любым отзвукам. Его трясёт-трясёт-трясёт, боже, он боится, что его просто разорвёт на куски, как бомбу, что смех раздерёт изнутри и только по осколкам зубов можно будет определить, что это — он, Артур Кёркленд, экс-Англия, Приморский край и ещё хуй знает кто — это он разбросан, размазан, наложен, как штукатурка, на эти склизкие, холодные стены. Он прошивает взглядом отражение — собственное отражение, — оно скалится в ответ. Эта не история про тупого маленького пиздюка-енота: здесь хоть улыбайся, хоть не улыбайся зазеркальному себе — тот, другой всё равно сожрёт тебя, рано или поздно. Артур смотрит-смотрит-смотрит. —волосы взмокшие, грязные, свисающие на лицо адскими сосульками, под глазами мешки и взгляд синюшно-зелёно-жёлтый — не его, руки — буквально — в крови по локоть, с губ стекает вишнёвая струйка — всё-таки Франция не хуй с горы, нельзя методично доводить его до лавирования меду жизнью и смертью [как это пошло и банально, банально и пошло] и при этом не захлёбываться собственной кровью— Он не узнаёт себя. — Я не знаю, — слова долбятся о холодную гладь, что, как поляроид, отпечатывает всю эту разжиженную рдяную слабость в уголке губ. — Я просто не знаю! Я не знаю, я не знаю, я не знаю, я не знаю… Блять… Когда же… Когда же… придёт конец? Просто. Просто всё это бессмысленно. Я могу вечность истязать его — вечность, вечность, вечность. От этого ни черта не меняется. Ни. Черта. Становится только хуже. Я думал — покончу с ним, и забуду, как смертный грех. Но я наперёд знаю, что на меня свалится лишь раздавлено-дебелое разочарование. И я просто когда-нибудь перестану дышать под его грузом. Просто. Просто. Просто. Франция едва не убил Россию. Я едва не убил Францию. Что-то изменилось? Кто-нибудь хочет ответить? Эй, кто-нибудь меня слышит? Эй! Что-нибудь изменилось?! Нет. Нет. Нет. И ещё раз, блять, нет. Нихуя. Но раз из раза в раз, из века в век ничего не меняется, Раз я каждый раз думаю, что наступаю на хвост смыслу, И каждый раз это всего лишь обрубок дьявола, Тогда почему бы не продолжить? Почему бы не разнести всё к чертям?! Артур ухмыляется так, что кожа вокруг губ трескается и кровоточит. Глаза адской печью мигают на изрешечённом болью лице неистово жёлтым, как фары кинговской Кристины. Он одним ударом разбивает зеркало. Погодите-ка, господа… Погодите-ка… Я уже это сделал. Осколки висельником падают вниз. Ха-ха. Я безнадёжен. Сколько времени проходит, пока Артур за шкирку тянет Францию по всем кругам Ада, особенно задерживаясь на том, что для предателей — неизвестно. Но чем дольше это продолжается, тем глубже сумасшествие Артура под кожу передаётся Франциску, тем больше он заражается, и теперь они оба не могут остановиться. Они слишком хорошо друг друга знают, чтобы не войти во вкус. Артур уже даже не помнит, за что мстит. И почти не помнит — кому. — Как… долго ты… собираешься п-продолжать, любовь моя? — спрашивает Франция, стиснув зубы, белый, как мел, так что даже его кровь потеряла цвет, когда Артур снова вырывает только что наращенные ногти. –Я больше не буду просить прекратить, но, мой бог, у тебя… сейчас… такое прекрасное… сосредоточенное лицо, ещё немного, и я буду просить не останавливаться, — боль обжигает, он безуспешно маскирует крик под стон. — Заткнись. Артур брезгливо отбрасывает его левую руку и тянет на себя правую. Франциск хрипло, захлёбываясь, смеётся. Над ним или над собой, или над ситуацией, или просто, чтобы не плакать снова. — Фантазии за все эти века не прибавилось, non? Да и откуда… бы… — шипит. — Ты же сколько? Столетия два назад, да? Отрёкся от своих мясницких замашек, перестал быть исполнителем, облёк свои прелестные грязные руки в чистые… Перчатки… Боже… А сейчас снова? Ностальгия? Это смесь средневековья и что-то дурно пахнущее нацизмом? Откровенно безыскусный выбор, но я оценил старания, мой кровожадный англичанин. — Дурно пахнущее? — Артур скалится, раскрамсывая Францию на не по-французски неаппетитные куски. — Ты единственный из союзников, кто лёг под Германию. Тогда тебя вполне себе устраивал его запах, не так ли? Франциск издаёт что-то отдалённо напоминающее фырканье — нелегко воспроизводить привычные звуки, когда в твоей глотке застряла… Да всё та же глотка. — У него тоже не очень с фантазией. Довольно амёбный тип. Франция так самоуверен. Артур вытравил из него любое понятие о пороге боли. Иссушил все слёзы на века. Сделал в тысячу раз лучше. Но никто, видимо, не собирается его благодарить. Какая жалость. — И всё же почему — пытки? Это никогда не было твоим пристрастием. Или я что-то пропустил? — Встретил Романо сегодня, — благодушно отвечает Артур, заживляя раны так, что это отдаётся тысячекратной болью, чувствуя, как из него самого вытекают силы. — Этот малый всегда напоминает мне об Инквизиции, не знаю почему. — Мне стоит после поблагодарить его за стимуляцию твоей фантазии. Наши отношения давно пора было разнообразить, не думаешь? Артур хмыкает: — Не будет никакого «после». Франциск приподнимает брови и дёргает плечом. В его взгляде появляется странно-знакомое выражение. — Ты не убьёшь меня. Такое же было в глазах маленького куска дерьма — Альфреда, когда тот воображал себе, что Артур — ну, конечно же — никогда его не бросит. Почему они все так уверены?! Артур уходит под чужой раскатистый смех. Снова. Ночь всё ещё длится. Он приканчивает вторую бутылку виски. Думает бросить всё к чертям собачьим. Даже не пытаться узнать — зачем? — просто свернуть шею. И на этот раз — окончательно. Adieu. Артур, пошатываясь, ухмыляется Франции сверху вниз, сцепляя руки на его горле, прослеживая, как судорожно дёргается кадык в попытке лишний раз сглотнуть очередной кровавый ком. — Не думай, что для меня это очень большая потеря, любовь моя, — беззаботно ухмыляется полностью целый, излеченный Франция сквозь неконтролируемую влагу, покрывшую лицо. — Я умер уже давно. Артур прикрывает глаза, прислушивается к своему сердцебиению. Оно не учащается. Ага. Пульс встал нахуй вообще. Артура как-то ментально-востро, неподконтрольно-сильно тошнит. Он бросает ничего не выражающий взгляд на Францию. — Насколько давно? Тот щекой пытается прижаться к извечно-ледяной английской кисти. — Сколько я себя помню. Артур смеётся, как над старой бородатой шуткой. Да, господи, да. Ха-ха. Мы все мертвы. — В таком случаи, я найду твоей ублюдочной глотке более достойное применение. — Артур почти нежно обводит идеальную кожу, в конце ногтём большого пальца оставляя красноватую линию поперёк. — То, что ты сделал с Россией, — блядский голос едва-едва подрагивает, — это политика, нападение одной страны на другую — со всеми вытекающими последствиями. А значит останется шрам. У него их и без этого достаточно. Всего должно быть в меру, — старается вещать буднично. — Ты согласен? Франция закатывает глаза и облизывает губы. — Я же говорил, ты не сможешь расстаться со мной, ты — самое прекрасное чудовище на свете, мой милый. — Мда, — Артур проводит пальцами по чужой шее ещё раз, медленно-медленно вслед за лёгкими касаниями на коже появляются вечные неизгладимые полосы, русский шрам перетекает, вдрабливаясь во французскую плоть, меняя гражданство. — Тебе это идёт гораздо больше. Похоже на сыромятный ошейник. Франция, растворяясь в адском жжении, ничего не говорит. Ему действительно идёт. Как и любой жалко-тявкающей собачонке. — И что дальше, любовь моя? Слова тонут-тонут-тонут в вязкой нефтяной тишине, пропитанной ядовитой консистенцией старо-смертельно-острых французских воспоминаний. Когда Франция стал способен язвить, когда физическая боль ему приелась [когда он оказался прав], Артуру это не понравилось. Поэтому веселье продолжилось. Артур вытащил наружу самые кровавые — свои любимые — сцены французского прошлого. Вскрыл неустойчиво-черепную коробку Франции, посыпал мозги былой кровью, вольготно прошёлся миксером. Ментально-тонко, лицемерно-кровожадно и по-английски. И это — лучшая пытка. Но и она не долговечна. Франция — уже чистенький, шрамированный и бледный — поднимает голову и смотрит на него. Словно выныривает из-под склизкой толщи воды. Его больше не трогает ни один истовый патриот, которого он угробил [патриотизм во Франции не в чести], он больше не оплакивает Марию-Антуанетту. Не оплакивает Жанну Д’Арк. Теперь, спустя секунды, минуты, часы — его глаза сухи. Артур способен заставить его сжирать своё собственное сердце из раза в раз, но не может выдавить из него ни капли сожаления. На это не способен даже бог. Англия сидит на диване, перекинув ноги на ногу. Лицо уже привычно бледно, глаза затуманены, сознанием он совершенно не здесь. Боже, господи, чёрт подери, когда же это закончится. Артур вздрагивает, когда Франция шепчет над ухом: — И что же дальше, любовь моя? Он стоит сзади, одна рука согнута в локте на спинке дивана, другая, заметно подрагивая, держит чашку с кофе. Да, блять. Всё верно. В конце концов, Артур просто развязал его. Франция беззаботно, с видом грёбаного победителя, прошёл на кухню, и Англия, досадуя бессильно и беззлобно, свалился от усталости, не спуская тяжёлого взгляда с Франциска вначале, и опуская глаза к концу. Франция выглядит до омерзения нелицеприятно-довольным. Артур больше не может переносить вида его тошнотворной рожи. Но знать, что она где-то есть, что она существует — практически необходимо. — Знаешь, оказалось, что всё это бессмысленно. Но я не жалею, это единственное, о чём я не жалею, — он отпивает кофе и морщится — дешёво-столетняя бурда, чего ещё ожидать от тупицы Романо. — Ты сейчас так трогательно уязвим… Артур оборачивается к нему медленно, мысленно опрокидывая дымящуюся чашку к херам и вспоминая, каковы на ощупь французские кишки, чтобы, чёрт возьми, убедить себя — всё под контролем, под его чёртовым контролем. Он знает, что делает. Если бы… — Существование такой погани, как ты, изначально не имеет смысла. Или ты имеешь ввиду что-то конкретное? Франциск усмехается, весь его вид вещает беззастенчиво-громко и уверенно: «J’ai raison»*. Он нарочито-медленно, с обескровленным довольством и усталостью в глазах отпивает кофе, дёргая плечом, отходит на пару шагов, отставляя чашку на журнальный столик, искоса бросает взгляд на Артура: — В конечно итоге, mon ami, ты даже не можешь убить меня. Артур безмолвен и недвижим. Он впервые не отвечает на выпады Франции, они бьются о его стеклянно-хрупкую браню, эхом гуляют по замку сознания, одиноко не находя ответа. Артур впервые только моргает, вслушиваясь в отзвук знакомого до тошноты голоса, хотя раньше бил обухом ругательств ещё до того, как Франциск смел открыть рот. Впервые, впервые, впервые. Потому что Франция впервые — ха, можно смеяться, ха, это так смешно, не правда ли, ха… — прав. Франциск, видя его состояние, вздыхает картинно, вздымает бровь, садится рядом. — Вечно можно смотреть на огонь, воду и, — он находится непозволительно близко, его разорванное в клочья дыхание опаляет кожу, — на твоё милое английское ошеломление. Артур резко оборачивается к нему, лицо по-прежнему ничего не выражает, глаза горят жёлтым — несвойственный ему цвет — ухмылка трещит и ломается на лице. — Я вижу это просьба приблизить твой и без того неминуемый, бесславный конец, хм? Он придавливает его к дивану, заставляя судорожно хватать остатки воздуха и сотрясаться, сотрясаться, сотрясаться в беззвучном хохоте. Всё это такие мелочи по сравнению с недавними пытками. Всё это так кукольно-пластмассово-неестественно, Франциск не верит стиснувшим его пальцам ни на секунду. Артур, впрочем, не верит им тоже. — Смерть от твоих… прекрасных… рук… Я всег… всегда воображал… эффектней. Как же, мой милый… Как же твои обещания повесить меня на моей же… гильотине?! Ох, боже, какое… разочарование. Артур отпускает его. Ему нечего сказать. Бросает неприязненный взгляд на собственные руки, проводит по ладони пальцами, морщится. Эти пальцы больше ни на что не годны. Разве что держать вилку да ублажать Россию. Он даже не может придушить этого скользкого выблядка. Артур цокает языком. — Зачем тебе понадобилось травить Россию? Спрашивает не так назидательно, как хотелось бы. Спрашивает только, чёрт возьми, сейчас. Это не тот вопрос, они оба — о, разумеется, они оба — прекрасно осведомлены об этом. Истинный же разрывает неумолимым шквалом: «Зачем тебе понадобилось ставить меня перед выбором?! Зачем тебе понадобилось жить рядом со мной все эти столетия? Почему ты не сгинул, когда я ещё мог это, чёрт тебя дери, допустить?!». Франциск вмиг преображается, серьёзность расплавленными булыжниками елозит по коже, взгляд режет, колит и обвиняет: — Ты мог бы и поубавить свою женственную эмоциональность, ты забываешь, что мы не люди, и не можем позволить чувствам затмевать голос разума… — Ты себя вообще слышишь? Из нас двоих чувствам поддался именно ты, мурло. Так хотелось снова стать значимым?! И как ощущения? Франциск замирает, сверля Артура взглядом, тот ухмыляется: «Да, я вижу тебя насквозь, но лучше бы и не смотрел». Артур поднимается, перед глазами на мгновения мешаются фиолетовые круги, но слабость быстро проходит, он тянется к сигаретам, закуривает прямо в комнате, не спуская с Франции бессильно-надменного взгляда. — Ты снова хотел стать всем, не правда ли? — Артур хмыкает. — Какое же нужно иметь жалкое положение, чтобы с таким упорством стараться стать кем-то другим. Ты всегда был и остаёшься закомплексованной плаксивой девчонкой. Ну, убил бы ты Россию, и что дальше? — Думаешь, я бы не нашёл применение этой власти? — Откровенно говоря, да, я думаю именно так. Ты ничтожество, — он даже не желает его задеть, просто, чёрт возьми, констатирует факт. — Как ты вообще решился на такое?.. Франциск прилаживает палец к углу губ, его глаза загораются: — Признаю, это порождение не моего ума, — он приподнимает брови, как будто сам себя удивил. — Твой щенок подал идею. После того, как узнал, что вы, господа, вместе. Артур, дёргаясь внутренне, снаружи остаётся абсолютно спокойным. Его стадия отрицания даёт о себе знать: — Прекрасно отыграно, маэстро. — Благодарю, но я серьёзен. Артур выдыхает наигранно-облегчённо: — Что ж, поздравляю, теперь покончить с тобой будет ещё легче. ------------------------------------- J’ai raison* — Я прав.