The Happiness Pill

Очередной летний день, в который стояла неописуемая жара. Раньше в подобные дни, Хосок всем своим существом любил тихо сидеть на подоконнике, читать какую-нибудь интересную (или не очень) книгу, ну или же просто тихо наблюдать сверху, за вечно суетливыми людьми, которым вечно не хватает времени, в отличии от Хосока и Юнги. Для них не существовало понития «времени». А что же теперь? Парень сидел на подоконнике, скрючившись, обхватив свои колени руками, будто хотел превратится в клубок, а после и вовсе исчезнуть; смотрел в одну точку, пустыми, опухшими от недосыпа глазами, ведь складывалось впечатление, что слез у него больше нет, попросту выплакал их вместе со своей душой, но с последней это вышло случайно. Что ж, а теперь он мысленно называл себя дураком и задавал себе вопросы, которыми был покрыт его разум, словно миллионами одеял в жаркий день; от которых, даже если найдет на них ответ, ничего не изменится. И когда Хосок остался один, он мысленно общался с Юнги, будто совсем свихнулся. «Я потерял всё, что у меня было… Я потерял тебя… Навсегда… Прости меня. Мой. Хотя уже давно не мой… Я бы хотел, чтоб ты меня просто простил… » Одни и те же фразы вертелись вокруг него. Голова начинала гудеть, а сам он, будто был где-то не здесь, а может и не был вовсе. Теперь время существовало. Его было слишком много и он в нем будто погряз. Оно растягивалось тягучей карамелью на мороженом… прям, как тогда. Прикрывая глаза, он оказывался где-то там, где он был счастлив. Он копался в своих воспоминаниях, хотя прекрасно знал, что каждое из них — как рана, покрытая корочкой, которую так и тянет оторвать раз за разом. * — Хён, так жарко… Пошли, купим мороженого? — Хосок посмотрел на светловолосого, уже уставшего и умирающего от жары парня. — Пошли уже куда угодно, только лишь бы в тенек… — выдохнул Мин и увидел лавку с мороженым, а после спеша указал на нее пальцем. — Вон, там. Хосок, не раздумывая, взял Юнги за руку, переплетая их пальцы и потащил его, как мешок снеговика, который вот-вот растает окончательно, к лавке с «лекарством» от смерти. — Два мороженого с шоколадной крошкой, — Хосок помнит все вкусы старшего, будто они, ровно, как и сам Мин, высечены где-то у него внутри. Хотя, последний… въелся куда глубже. Расплатившись, Чон протянул холодный стаканчик Юнги и улыбнулся самой яркой улыбкой, которую он дарил лишь ему — лишь этому, с виду холодному и равнодушному парню. — Спасибо… — лишь глянув на свое спасение ему стало легче, но он все равно повел Хосока куда-нибудь подальше от солнца, в тенек. Когда они отошли чуть подальше, парень игриво спросил: — Хён, к тебе или ко мне? — Хосок ждал, что Мин ответит что-то вроде бурчания о том, что младшие совсем оборзели, но нет, не сегодня. — К тебе, у меня не прибрано. * Хосок нервно всхлипнул, но сразу же закрывал рот рукой и начинал кусать ее до крови, сдерживая себя. Истерика накатывала с новой силой, как внезапное наводнение. А чего ему бояться? Его теперь услышит лишь тишина въевшаяся в эти стены. От таких мыслей он зарыдал во все горло, ведь ему некого стесняться. Хосок подметил, что слезы, все же еще есть, а что насчет души? Хосок нервно, дрожащими руками, хватает телефон и опять звонит, по номеру, который высечен у него внутри, как и его владелец. Он прекрасно знал всё о Юнги. Он знал, что тот любит; что не любит; что просто ненавидит. Теперь, Юнги ненавидит его… Как же такое могло выйти. Конечно… ведь Хосок та еще истеричка. Он всегда закатывал истерики тут и там, на пустом месте, за что готов порвать себя на мелкие кусочки, но где-то глубоко в душе он понимал, что уже поздно. Хосок отчетливо слышит короткие гудки, которые прогрызаются в ушную раковину и, кажется, собирают окончательно свести его с ума, а после усердно продолжает набирать номер снова и снова, ему кажется, что он готов делать это, пока его пальцы не сотруться в кровь. Нет, даже и после, он бы все равно продолжил. «Я тебя ненавижу, Мин Юнги! Катись к своим шмарам!» — его же пронзительным криком долбилось в голове и остальные звуки, от которых кружилась голова: слезы и громкий хлопок двери. Он ушел. Действительно ушел, как я ему и сказал… Но весь цирк в его голове прервал ответ на его звонок. Хосок не мог поверить своему счастью. — Юнги. Юнги. Я. Я люблю тебя, прости меня пожалуйста! Прости! Я не хотел! Прости, — брюнет в истерике продолжал повторять одно и тоже, будто его мысли просто переехали на его гнусный язык. — Всё сказал? Не звони мне больше. Я не хочу тебя видеть. Ты мне надоел. Я ненавижу тебя. — доносилось совершенно спокойно и отчетливо по ту сторону телефона. Даже голос не дрожал, не то, что у Хосока. За всем этим последовал противный звук, означающий не только конец разговора, но и, кажется, конец его жизни. «Ты мне надоел…» « Я ненавижу тебя. » «Не звони.» « Не хочу видеть» Все слова недавно прозвучавшие голосом, который он больше не услышит, бились эхом в его, и так настрадавшейся за все время, голове. Парень, будто мертвец с бледным и безэмоциональным лицом, поднялся с подоконника и шатаясь пошел в ванную, собрав пару углов дверных проемов. Он внимательно посмотрел в мутное зеркало, которое показывало уже совсем не его отражение. —Как же я уродлив., — Хосок протягивает руку, которая такая ватная; не настоящая; не его, вперед и открывает белый шкафчик, в котором он хранил разные вещи. В глаза бросаются таблетки — успокоительное и внутри что-то решается само-собой. Открыв баночку, которая шуршала от содержимого, он высыпает таблетки в бледную и синюю руку, а потом уже закидывает их в рот, затем на автопилоте открывает кран и запивает то, что должно обязательно решить все. Он всецело верит, что так будет лучше, для всех; для обоих, он уверен, что это лучший вариант. Нет его, нет проблем у Юнги. Хосок надевает свои самые тёмные вещи, решив, что можно соблюсти траур для своей души и выходит из дома, под палящее солнце. Он не спеша направляется к любимому мосту, где всегда такой прекрасный вид. —Он любил быть у воды… а мне всегда было холодно… — проговорил он одними сухими и обветрившимися губами сам себе. По мосту иногда проезжали гудящие машины, в которых сидели люди, живые или просто притворяющиеся таковыми. На улице было безлюдно, как будто все вымерли вместе с сердцем, да и вообще со всеми внутренностями Хосока. Солнце безжалостно палило его черное одеяние и не светлую макушку. Еще немного и его мозг превратится в яичницу. Шаг, ещё один и еще один, совсем не смелый и тяжелый, а после парень чувствует, что это конец. Перед глазами всё плывёт и он даже немного рад. Хосок отчетливо чувствует тяжесть своего тела, но потом он приобретает особую легкость, как будто он пушинка, пушинка, которую больше не будут заботить боль и проблемы, да и вообще все. Чон падает без сознания, на пыльный, пропаленный солнцем, асфальт и последние, что он смог прошептать — Прости, хён.