"Повесть Для Принцессы"

      Неделя прошла? Глеб надеется, что нет. С каждым днем прибывания Мирона в коме, состояние больного только ухудшается, а шанс на пробуждение - понижается. И это будет до отметки в "0". Хуже не может стать.       На самом деле, Глеб давно потерялся во времени и пространстве. Он не сможет сказать сколько времени или какой сегодня день - он сам не знает.

На восьмой день парень перестал нашептевать свои просьбы, прижимая к себе крепкую руку и сидя на коленях перед его койкой. На девятый день он перестал сжимать слишком холодную руку Мирона. На десятый день он сидел уже на стуле, в углу палаты. А на одиннадцатый день Глеб не пришел совсем. На двенадцатый день он пьяным приполз к койке Федорова, вымаливая прощение.

      И все повторялось, только менялись даты и время, но повторялось.       Повторялся и звук аппарата, привычно баюкающий Федорова своим тихим пищанием. Глеб однажды, в истерике, назвал этот звук колыбельной и теперь не сменяет название.       Но аппарат смолкает на целую минуту. Он молчит даже когда Глеб возвращается с врачами в палату.       И надо ли говорить, что Мирона увезли в реанимацию на операцию?       Глеб бы не сказал. Он вообще молча сидит под дверью на холодном кафеле и рыдает. Уже не плачет, а рыдает, истерически тихо посмеиваясь.       На него смотрят с жалостью и что-то тихо шептают знакомым. Это отвратительно. Глебу жалко самого себя. Сидит такой несчастный весь на полу и бьется в тихой истерике под жалостливые взгляды других поциентов.       Первым выходит врач, склонив голову вниз, и, кажется, собирается что-то важное сказать. Голубин встает, тыльной стороной ладони вытирев слезы, и смотрит с надеждой, пока койку с Мироном отвозят обратно в палату.       — Сердце снова бьется, — начинает врач, набираясь сил сказать заветные слова, — но если он не очнется в течении суток, то аппарат больше не сможет поддерживать его жизнь. Поймите, мы и так держали его здесь слишком долго.

Здесь.

      Глеб уже и неслышал врача. Все звуки доходили до него из-под толщи воды, а он был утопающим человеком, которого пытались спасти.       Парень рванул к палате Федорова, не обращая внимания на последнии фразы врача. Ему хотелось поплакаться кому-нибудь. И вот, в палате, рядом с Мироном, сидел его вечный друг - Дарио и, кажется, тоже плакал. Хотя, нет, он не плакал, а беззвучно рыдал над потерей друга.       — Дарио…? — голос хриплый. Глеб редко говорил, а если и говорил, то быстро срывался на крик от безысходности. Его слова уже не разрывают пространства и не вытащат Мирона из продолжительной комы.       — Я приехал, когда освободился, — как-то грустно начал Вейра, но без жалости к Глебу, — Прости, что не смог раньше.       Глеб прощает. Он садится на край койки в ногах больного и сжимает обеими своими руками руку Федорова, к которой протягивалась трубочка капельницы. Они сидят так минуты три, в полной тишине.       — Ты любил его, да? — разрывает тишину Порчи. Он говорит так, будто готов к его смерти и уже принял ее. Голубин кивает, — Он тоже тебя любил.       И эти слова еще долго отдаются эхом в голове Сименса, пока Дарио, обняв тело Мирона, не уходит.       А дальше все только хуже. Глеб не знает, что делать. Глеб уходит в свою квартиру и сразу засыпает, прямо в одежде свалившись на кровать Мирона.

Любил? Этого тощего и язвительного пацаненка? Невозможно. Но Дарио же не умеет врать.