Глава 1
23 июня 2017 г., 23:00
Живопись обращается только к глазам… Скульптура существует и для слепых, и для зрячих. Дени Дидро
Голубое небо, конечно, — прекрасное зрелище. Особенно на территории бывшей Италии. Рим, который теперь являлся скорее областью, а не столицей, открывал все прелести субтропического средиземноморского климата с его осадками, белыми облаками, потеплевшими едва заметными ветрами. Очень комфортная погода, по мнению туристов, чтобы исследовать и изучать все нюансы города. Но есть ли туристы, когда почти весь мир превратился в одну объединенную федерацию? Есть ли теперь, в две тысячи сорок седьмом году, кто-то чужой здесь, когда глобализация давно вышла за территориальные рамки и ринулась ввысь? Теперь существует одно единое королевство, одно пространство с общим языком, общей культурой, но такой разной историей в каждом секторе. — И с вездесущими роботами… — ворчал Август. Высокий мужчина едва ли был незаметен в толпе, но на него то и дело натыкался кто-то, кто не мог раскрыть глаза. — Что? — поинтересовался Захар. Столь же высокий, как и его друг, но намного более доброжелательный. Он, смеясь, подвинул до сего момента мрачно молчавшего Августа поближе к себе, чтобы тот миновал очередное столкновение. — Опять сам с собой разговариваешь? — Нет. Я разговариваю с тем, кто в шоке от того, что в этом обществе слепой я, а все налетают на меня же. Мерзкие, маленькие… — Тише, Август! Мы почти пришли. Перед мужчинами лежала преграда еще из примерно пятидесяти плоских ступеней, а на возвышении красовалась галерея. Футуристичное здание, напоминающее стеклянную интерпретацию взбесившегося экспрессиониста, невероятно красиво бликовало в полуденном солнце. Август знал это, потому как слышал восхищение в толпе. Но он давно уже ничего и никого не видел сам. Большие двойные двери сегодня были открыты. Выставка, которую Захар готовил без малого два месяца, вызвала большой резонанс в прессе. Первые дни прошли настолько хорошо, что давний верный друг Августа решил вытащить его в общество. Он надеялся, что творческая атмосфера будет полезна для Мастера. Сам творец угрюмо иронизировал над тем, что только глупец пойдет на выставку, будучи незрячим. Сейчас помещение казалось ему совершенно темным. Он слышал, как ходят и разговаривают люди. Его трость то и дело задевала чьи-то налакированные туфли или скульптурные постаменты. Он слышал возмущение и недовольные вздохи в свою сторону. Единственным искренне светлым пятном виделся Захар. Давний друг и верный товарищ, человек, который не бросил Августа Оберга даже в самый страшный день. А после — в еще более ужасный год. Но это все неважно. Важно то, что воображение мужчины сейчас живо рисовало вежливую улыбку на лице Захара, добрый взгляд его почти черных глаз. Его чудесные смоляные волосы всегда оставались предметом гордости, а легкий и приятный нрав позволял лицу никогда не быть угрюмым. У Захара был большой нос, в котором поселился извечный гайморит. Открытый и полный надежд взгляд. Ровное, красивое и мягкое лицо. Вот он тянет уголки губ, вот своей огромной медвежьей лапой отодвигает в сторону каких-то девиц, которые еще немного — да налетят на слепца. Лишь он имел цвет, размер и форму. Все остальные — только плоские манекены с черными лицами и коммуникатором вместо мозга. — Август, не ершись. Хорошо, что я тебя вызволил из дома. У тебя уже вместо легких — пыль! — смеялся Захар. Он делал это оглушительно громко и обязательно широко открывал рот. Август даже услышал, как щелкают по обыкновению челюстные суставы. — Понимаешь ли, противоречие в словосочетании «посетить выставку» заключается в том, что ее надо смотреть, — с давлением произнес он последнее слово. Но его лишь похлопали по плечу. Захар оглядывался и то и дело здоровался с кем-то знакомым. Конечно, ведь он один из совладельцев этой новой галереи. — К слову, твое творчество тоже окупаемо. Все смотрят. — И смеются? — Август… — Они двинулись дальше, вглубь помещения. Оберг чувствовал спиной невероятную неприязнь от того, что плотность общества вокруг него увеличивается. Он слышал, как работает чей-то механический костяк. И его тошнило. А еще вокруг звучали молодые голоса. Студенты. Поверхностные, не понимающие, зачастую невежественные до одури… — Не нравится мне весь этот «пост». Раньше был постмодернизм, неомодернизм, теперь его назовут постнеомодернизмом… Сегодня ведь большая выставка полотен итальянского Ренессанса в Национальной галерее, почему мы пришли сюда? — тараторил чей-то весьма недовольный голос, перекрикивая шум толпы где-то совсем рядом. — Отстань, Самсон! А то так и останешься ретроградом! — еще более звонко и резко ответил ему голос женский. Августа по руке полоснула шерстяная ткань, пахнуло сочным цитрусовым ароматом. Мужчина поморщился, дернулся. И тут же отступил влево, где, по его наблюдениям, никого не было. Но вдруг Захар произнес озадаченное «ой». И грудью Август встретил стремительно движущегося ему навстречу человека. Тот, не совладав с собой после внезапного столкновения, оступился, поскользнулся на полированных напольных плитах и, начав падать, вцепился в плечо скульптора. Август пошатнулся. После сделал это еще раз и не устоял, медленно повалившись на кого-то мелкого и шебутного. Руки успели встать между ним и незнакомцем, уперевшись в пол, поэтому сегодня Оберг никого не задавил. Мужчина поднялся не сразу. Он притих, прислушался, а после его рука вдруг опустилась на чужое лицо. Он не слышал механизмов и выглядел удивленным. — Чистый, что ли?.. — озадаченно произнес Август, все щупая паренька (тот явно был еще юн) за щеки и подбородок. — А? — голос потерпевшего звучал как минимум шокированно. Впрочем, его можно было понять: сначала ты врезаешься в такую-то громадину, а потом она стоит над тобой и трогает… — Август! — вдруг вклинился шокированный Захар, что все это время озадаченно молчал и чесал затылок. — Август, перестань! Иди сюда! — и скульптора потянули наверх, отрывая от молодого человека. Мужчина подниматься не хотел, и последним делом от чужого тела оторвались кончики пальцев. Захар принялся суматошно отряхивать друга, извиняясь перед Самсоном. — Простите, молодой человек! Он у нас дикий немного. Он просто не видит, вот… Познакомиться решил. А это, к слову, Август Оберг. Скульптор, — Захар улыбался и кряхтел, помогая юнцу подняться. Своему незадачливому другу, что все еще находился в глубоких думах, он вручил потерянную трость. После, когда недоразумение прекратило вызывать интерес, Захар указал на одну из представленных работ. — Вон, видите, дети? Это его скульптура. Два младенца, да. Он, конечно, так ее и назвал. Не продаваемо, знаю, но… — Я знаю, кто такой Август Оберг, — с жаром в затихшем голосе перебил Самсон. — И это большая честь видеть вас вживую. Честно говоря, если бы не ваши работы… И если бы не моя подруга, — со стороны снова пахнуло цитрусовыми: видимо, та девушка вернулась к своему отставшему товарищу, — я бы сюда даже не приходил. Не в обиду вам, — обратился юноша уже к Захару, — вы же знаете мои вкусы. — Да-да. Мне важно, чтобы вообще кто-то приходил, знаете же. А это у нас Самсон Моро. Молодой и перспективный искусствовед. А с ним — Кристина Хименес. Она у нас реставратор, доктор древностей. — Захар легонько тронул друга за локоть, когда тот повел голову в сторону незнакомой девушки. Он обращал его внимание, но тем временем рука творца взмыла в воздух и ухватилась за чужое лицо снова. — Чистый… И глаза? — Август бесцеремонно ткнул юноше в глаз большим пальцем. Аккуратно — тот успел его закрыть, — но по веку прошла подушечка пальца. Ошпаренный такой дикостью Захар одернул руку скульптора на себя. Самсон, видно, в очередной раз ошалел, но в следующую же секунду расплылся в улыбке, а Кристина хихикнула в сторонке. — Август! — Что? — мужчина перевел лицо в сторону друга, а его глаза застыли и смотрели вдаль, сквозь Захара. — Он мне нужен. Как модель. Натурщик. Повисло недолгое молчание. Самсон, знавший Августа исключительно по работам, смотрел на него пытливо. Перспектива стать кем-то для Мастера обожаемого, но угасшего в глазах общественности после страшной личной трагедии, была весьма неясной. Из того, что Самсон слышал раньше, и того, что видел сейчас, строился образ творца одержимого. Павшего и загнанного в угол зрячими, энергичными… Но на юношу весьма серьезно смотрел Захар. Любопытно глядела из-под очков Кристина. Да и собственное сердце полнилось состраданием и уважением к жаждущему жизни таланту… — Согласен, — легко и с улыбкой ответил Самсон наконец. Он склонил голову, чуть исподлобья глядя на своего идола. — Для такого я еще не позировал… — Я буду тебя трогать, — безапелляционно сообщил Август, отчего у Захара глаза полезли на лоб, а рука потянулась к лицу, дабы скрыть оное от позора. Но слепец говорил твердо и совершенно спокойно. Обыденно. — Иначе я не вижу. — Хорошо, — чистый смех послышался в голосе юноши. — Я тогда буду ждать, что на меня снизойдет ваш талант… Вдруг он заразен? — Затем он обратился к Захару. — Мне же нужен… Адрес, да? Я могу вам написать, вы меня сориентируете. А сейчас — пора… Я, наверное, тоже время отнимаю. — Самсон завертел головой, озираясь. Попрощались. Кристина тем временем тихонечко отошла к скульптуре работы Оберга и пристально рассматривала ее, иногда бросая быстрые завистливые взгляды в сторону друга. Август был последователем смешанной техники. Он умел работать с разными материалами и в разных направлениях, но два младенца были вновь представлены в мраморе. Гиперреалистичные дети смотрели на зрителя по-разному: один испуганно, второй — смешливо. Их глаза казались таковыми даже в мутном белом цвете камня, а ручки стягивали простыню, покрывающую странную люльку, в которой лежали малыши. Что Августу удавалось, так это ткань. Она была реальнее самой реальности, изгибалась в каждом нужном месте, и дети оказались окружены деталями и утопали в них. Их маленькие ручки по-настоящему едва держали покрывало, пухлые непослушные пальчики тянулись к зрителю. В работах Августа также было много символики. Неизвестный и нераскрученный, скульптор привлекал только истинных ценителей и сумасшедших открытостью эмоции, но зацикленностью на своем образе чистого человека. Не тронутого цивилизацией. Не превращенного искусственно и под давлением социума в постчеловека. Но в этой работе помимо общего течения его творчества встречались противоречие и эмоциональная нестабильность, которые Август выразил в позах и лицах детей. Один обращался к обществу. Другой — замыкался от него и боялся. Чего боялся? Это решает каждый сам для себя. Август не ставил на своих работах типичных подписей, которые все нормальные творческие люди сейчас вырезали лазерами. Он так же, по старинке, все выбивал шпунтом. — Это ведь недавняя его работа? — спросила Кристина, когда подошел Самсон. Ее очки с круглыми розовыми линзами съехали на самый кончик маленького носа, и над ними смотрели такие же розовые глаза, в ярких радужках которых виднелась сеть микросхем. — Да. Старые есть в архиве Национальной галереи, еще часть хранится в музеях Северных республик… — Я видела несколько. Он странный… правда? Как будто выпал из другого века. Из глубокого прошлого. Самсон улыбнулся. На его красивое лицо легла какая-то странная тень — неправильная для человека, который должен был всегда выглядеть безупречно и достаточно искусственно хотя бы в выражении своих эмоций. — Он не выпал. Он просто это сохранил и привел сюда. Это другое. — Ну-ну, умничай! — усмехнулась девушка и, резко развернувшись на месте, игриво избила кулаком плечо Самсона. — Будешь теперь музой Мастера, а? Странные должны держаться вместе! — Да, Крис, и именно поэтому мы с тобой общаемся уже десять лет… Август варил кофе, когда утро только начало заниматься на небосводе. Спать он много не любил, и, как любой творец, предпочитал вечно страдать. Как минимум от недосыпа, когда иных причин нет. Об инциденте, что произошел с ним пару дней назад, слепец и забыл, не желая тешить себя глупыми надеждами. Он не мог найти натурщика. Сколько бы ни старался, всех их страшно пугал факт бесконечного физического контакта, к которому вынужден был прибегать скульптор. Детей он сделал-то только потому, что у Захара родился сын. Август часто держал его на руках. Так и появилась скульптура. Но ни денег, ни славы она, как и все прочие, не принесла. Слишком мелко, думал Оберг. А должно быть ослепительно. Жил мужчина в обыкновенной квартире. Старой, как по меркам современности. Многие дома в этом районе были либо снесены, либо модернизированы. Его же трущобы сохранили даже древние пластиковые окна и несовершенный водопровод. Август жил искусством. Вся его квартира превратилась в студию. В одной комнате он делал эскиз, в другой — каркас. А в третьей уже переносил все на камень. Его холодильник был пуст, а чего в доме оставалось всегда в излишестве — так это кофе. Его-то Август едва не пролил, услышав внезапный звонок в дверь. Не Захар. Захар и не собирался сегодня приходить, тем более — в такое время (он-то предпочитал поваляться подольше, понежиться под одеялом). Не соседи — им и вовсе незачем, и жаловаться не на что. А других гостей у Мастера давно не было… И вот, отставив чашку, он отправился выяснять. — Кто это? — спросил он сквозь дверь, прежде чем открыть. — Доброе утро! Это Самсон. Во вторник на выставке — помните? Захар сказал, что к вам можно в это время прийти… — Ага. Заходи. Я не убирался, потому что не ждал. И так будет всегда. — Впустив Самсона, Август развернулся и ушел обратно на кухню, скрывшись за дверным косяком. Здесь он чувствовал себя намного увереннее, чем в галерее. Он не выставлял вперед руки, не использовал трость и ступал твердо и жестко. Вероятно, именно такая походка была у него до слепоты. Самсон остался один в длинном коридоре, который заворачивал налево. Перед ним оказались две комнаты с арочными входами вместо дверей. А в самом конце как раз находилась кухня. С другой от нее стороны — уборная. Все стены были измазаны то в глине, то в гипсе. А потому предусмотрительно выкрашены кем-то белой краской до середины. Нижняя же часть — выложена плиткой под светлый камень. И такие же чудесные буйства интерьера Самсон увидел везде. Даже в туалете. Из кухни донесся крик: — Кофе будешь? — Да! — ответил юноша с опозданием. Догнать Августа он долго не мог: как зачарованный, рассматривал все мелочи быта великого, по его мнению, творца. По полу квартиры ступал босиком, собирая сухую пыль и отпечатывая на ней следы. Даже это вызывало восторженную ребяческую улыбку. «Гораздо интереснее, чем в музее». Самсон, в отличие от Августа, ходил очень тихо и мягко, а потому они снова едва не столкнулись, когда юноша все же оказался на кухне. Он помалкивал, видно, пока не находя способ преодолеть барьер, который всегда разделяет впечатление от работ мастера и человека, который этим мастером является. Пытливый взгляд блуждал из стороны в сторону, то выхватывая непривычные среди кастрюль и чашек куски пластилина и металлические «скелеты» будущих скульптур, то останавливаясь на Августе. И только первый глоток кофе вдохновил Самсона на первое признание: — Я словно в сказку попал. Конечно, мы еще не начали, но у меня от одного вида вашего дома впечатление, словно я увидел мир с изнанки… Слышно было, как постукивают зубы Самсона при речи. Теперь, в тишине, это было заметно: в любой ситуации юнец, похоже, открыто улыбался. Не то чтобы дежурно или наигранно — просто есть такой тип людей, для которых улыбка ввиду каких-то причин становится привычкой. Августу это не очень нравилось. — Это хорошо. Ибо я тут главный дракон. Значит, ты у нас — прекрасный принц. Пей кофе, пойдем эскиз делать, — уныло пробормотал Оберг и куда-то побрел с чашкой. Он ходил так с ней по квартире еще минут десять, собирал какие-то инструменты и разговаривал сам с собой. Потом, когда, по предположению мужчины, юноша закончил, он позвал его в одну из комнат. По виду это была гостиная или спальня. Интерьер все такой же. Свет у Августа везде был тусклый. Повсюду, на каждой свободной поверхности, стояли всякие разные эскизы. Штук двадцать — это точно. Август остановился около стола, на котором расположились инструменты, чашка, куб глины. Мастер важно чистил нож от остатков материала. — Садись на стул. Сначала буду делать голову и смотреть общий объем. — Август указал на нужный предмет мебели и почти не промахнулся. Скрип и шорохи говорили о том, что Самсон выполнил просьбу. Август развернулся и потянулся руками к юноше. И вновь неудача: сначала он влетел несчастному по носу, потом — в скулу. Насупившись и разозлившись, Август буркнул недовольное «не дергайся» и принялся «рассматривать» студента. Сначала череп. От лба до впадины на шее. После — нос и брови. Август сосредоточенно и осторожно вел по неведомым никому линиям, складывая в мозгу форму, воспроизводя ее в пространственном воображении. — Ага, — заключил он, когда отошел от Самсона. Скульптор достал проволоку и принялся сгибать ее в овал. — Большая голова. Большая. Я-то привык к детям, а тут вон какая репа… Нет, столько глины тратить я не буду… Самсон не шелохнулся и ничего не сказал, но и в этот раз с его стороны донесся тихий смешок. Да, большая голова была уже. Юноше недавно исполнилось двадцать четыре, и, в общем, этого более чем хватило, чтобы сформироваться в завидного представителя мужского пола. Пожалуй, то, что Самсон в сплошь кибернетизированном мире до сих пор оставался чистым, было подарком судьбы не только для Августа, но и для него самого. Не только технических имплантаций — даже чисто косметологического прикосновения скальпеля к своему телу юноша не знал. Просто потому что и так был красив — как Аполлон, только живее, лучше. Как и почти каждый человек теперь, Самсон носил в себе кровь разных национальностей. Отец — потомственный итальянец, подарил смугловатую кожу и изящный тонкий нос с выгнутой по едва уловимой дуге переносицей, четко очерченные, в меру пухлые губы и миндалевидные, всегда как будто сощуренные глаза. Мать высветлила облик сына, наделив его золотой гривой, которая мягкими волнами опускалась чуть ниже острой линии челюсти, и коньячного цвета взглядом. От нее же — высокий лоб, прикрытый завитками волос, длинные пальцы и чуть более плавная, чем полагается мужчине, линия шеи и талии. Самсона могли судить сколько угодно, наговаривая на него за то, что он всего лишь приукрасил свою внешность в духе столь обожаемых им безупречных героев с древних картин и скульптур — но если бы тот хотел приукрашать, то давно бы исправил единственную серьезную оплошность, которую допустила природа. Уши. Они, по отдельности тоже идеальные, располагались на заметно разном в анфас уровне, и на общем фоне казались результатом какой-то глупой шутки. И все же Самсон их не исправил, хотя после социальной каторги школы эта мысль не могла его не посетить. Он решил, что не станет. Что сможет показать свою красоту полной даже без жульничества. И — отпустил волосы, которые успешно скрывали несуразное уродство большую часть времени. Август уже скрутил каркас и набросал на него глину. Пока что выходил овал с шеей. Скульптор вновь двинулся к юноше, на этот раз сначала оперевшись рукой ему в плечо. А после принялся ощупывать новые объемы. Он изучал. — Так, тут надо будет больше наложить… Тут меньше… — слепец смотрел в противоположную стену прямо за спиной Самсона. Вдруг скульптор улыбнулся, когда его пальцы, удерживая голову в паучьем захвате, почти массировали лоб. — Совсем еще зеленый ты. И у тебя увлажненная кожа… — Август вдруг резко отстранился и двинулся обратно к своему будущему детищу. Он уже сейчас обращался с глиняным прототипом невероятно нежно и обходительно. Намного лучше, чем с самим Самсоном. — Мягкие волосы. Совсем молодой, совсем… Это интересно… Да… Мы с тобой посмотрим все остальное и, возможно, это будет очень красиво. Очень. Красивая черепушка, мне нравится. Да, подожди, я тебя обделил щекой… — почти шептал мужчина, вновь не опуская головы к своей работе. Ему это было не нужно. — Она на самом деле довольно сухая. Кожа. Приходится увлажнять. Крем утром, крем вечером… Я просто подрабатываю моделью, а на фотосессиях еще запудривают и того хуже. Не хочу, чтобы с меня лицо слезло лоскутами после такого раньше, чем я окончу учебу, — улыбнулся Самсон. Он легко принимал любые замечания по поводу собственной внешности — даже столь непривычные. Правда, после прикосновений Августа, которые можно было бы счесть грубыми и наглыми, он пока невольно поправлялся, встряхивал волосы, подергивал мимическими мышцами. А потом — наблюдал. За работой, но больше — за самим Августом. Тот, проигнорировав слова юноши и явно общаясь с работой, выглядел сосредоточенным. Мужчина оказался довольно высоким и воплощал собой человека в два метра ростом. Широкие плечи, сильный стан. Август немного сутулился и вытягивал голову вперед, когда «смотрел» руками. Они у него были большие и сильные, с чуть припухшими суставами пальцев. Они же хранили в себе годы тяжелого труда, а оттого оказались грубыми и покрытыми мозолями. Вздутые вены рисовали дорожки на теле. Август обладал светлыми волосами, пепельно-русыми с каким-то оттенком, напоминающим седину. Сегодня мужчина явно не брился. Как и вчера. И его широкая челюсть покрылась небрежной щетиной, отражающей отношение к жизни. Тонкие губы навечно опустили уголки вниз. Светлые, когда-то голубые, а сейчас белесые глаза были вытянуты и отпечатали в себе грустное и надменное выражение. Высокие скулы подчеркивали правильное лицо. Острый нос напоминал клюв: тонкий и длинный, с направленным вниз кончиком. У Августа были вытянутые конечности и немного сбитое в сравнении с ними тело. А еще он обладал невероятной шеей настоящего Мастера и работяги: длинной, скульптурной и жилистой. Самсону было чем полюбоваться в мечтах однажды раскрыть и в собственном теле такую силу. Но пока он оставался юнцом, который, как бы ни хотел, не смог бы перепрыгнуть мягкость своего возраста. — А вы никогда не думали сделать собственную скульптуру? Например… хотя бы свой бюст? — задумчиво спросил Самсон, уже по десятому кругу обводя зрачками точеные, словно бы тоже выбитые в камне, черты. Художником он не был, но художественным видением обладал — а потому легко выстраивал в воображении поражающие своей энергетикой образы. — Нет, — буркнул мужчина. Под его руками глина обрела человеческую форму, и сейчас он набирал объема в шее, чтобы фигуру можно было поставить. И делал ножом прямой и ровный срез. — Где ты там учишься? Ты же студент? — В академии искусств… Которая здесь, при Национальной галерее. А до этого в Милане, — коротко ответил Самсон и тут же вернулся к столь резко оборванной теме: — А почему не хотите запечатлеть себя? Мастер может быть увековечен в искусстве разными способами. Разве вы не хотите, чтобы будущие поколения видели лицо человека, который создавал такие шедевры? — Не хочу. Ведь будущим поколениям, как и этим, нет дела до потуг слепца. Тем более, когда в наше время все механизируется. Модификации, незаметные пластики… Повсеместное уродование человеческого естества. Раньше это было всего лишь возможностью для лишившихся. Так и должно было оставаться. Но человек — жадная скотина. Не шевелись, — проговорил Август, когда его руки вновь нашли чужое лицо. Он уже набросал объемы. И сейчас проверял, насколько прав в своих наблюдениях. — Даже мое положение воспринимают как фикцию и упрямство. Хм… Ты мне будешь нужен часто. И подолгу. У тебя есть на это время? — Да, у меня свободный график, так что я смогу подстроить его под вас. — Еще один короткий ответ, прежде чем продолжить говорить. — И я согласен. Человек, бездумно и беспрестанно набивающий себя техникой, перестает быть человеком. Корпорациям нравится давать этому приставку «сверх». А мне кажется, что так ты просто становишься наполовину роботом… Это обесценивает труд. Подобные модификации должны помогать человеку, а не заменять его. Вот Кристине — помогают. Может, вы запомнили ее, она была со мной… Ей глаза нужны — только для работы с мелкими деталями. У нее было очень плохое зрение. А теперь она продолжает работать своими руками, пользуясь лишь тем, что видит точнее, чем могла бы когда бы то ни было. — Самсон помолчал, снова поправил волосы. Когда он продолжил, в голосе появилось что-то печальное, тоскливое, постепенно разгорающееся пламенем истового благоговения. — Вы тоже могли бы. Видеть снова. Ваше творчество — не потуги. Это искусство. Есть люди, которые ценят его сейчас, будут люди, которые оценят его потом. Возможно, в будущем их станет больше. И ни одна машина не сможет повторить то, что вы делаете. Технически — может быть… Но техника не стоит и половины, если не отточена, не достигнута собственным трудом. А еще за ней должно стоять особое ощущение мира. Доступное только человеку, который сохранил свой дух и свой разум первозданными. С этим ощущением, полагаю, и с этим мастерством вам не нужны глаза… Но если бы вы захотели увидеть собственные работы… — Маленький философ? — саркастически ухмыльнулся мужчина, просматривая строение челюсти юноши. Его руки измазались в глине и ощущались на коже масляными прикосновениями. — Сам же говоришь, что это обесценивает труд. Поэтому мой покойный друг реставратор намного ниже оценится, чем твоя кукла. Ибо глаза у него не совершенны. А, следовательно, и работа, быть может, чуть хуже, чуть человечнее, — скульптор не любил эту тему, потому его губы недовольно сжимались. Когда он поднялся, то не стал возвращаться к своей работе, удовлетворенный результатом. Он пошел за табуретом, чтобы поставить его перед Самсоном. На колени положил уже имевшую силуэт голову. — Будем уточнять, — пояснил свои деяния Август, который успел проникнуться к юноше чуть большим уважением за живой пытливый ум. Самсон сердито нахмурился, сверкая глазами на Августа и радуясь про себя, что тот не видит неконтролируемых теней недовольства, которые юноша умело скрывал в голосе, но никак не мог бы спрятать в виде румянца или непроизвольно сжимающихся губ. — Не хуже. Ее протез не превосходит самого зоркого человеческого глаза, работающего с линзами. А для живой работы много веков назад изобрели увеличительные стекла, которые позднее помогли человеку видеть на километры вперед. Позволили рассмотреть даже мельчайшие частицы, из которых состоит все вокруг. Каждый пользуется тем, чем может. Вашего друга я не знаю, но предположим, что у него были очки. Кристине очки бы не помогли. А ей нужно видеть. Вот вы… — Юноша пожевал губу, очевидно, думая, добавлять ли в разговор такие смелые сравнения. Он пасовал перед могучим скульптором с каменным лицом и железным, как видно, характером. — Вы работаете и видите свою работу руками. Может, не прибегая к технике, но вы, как могли, заменили свои глаза. А что бы вы делали со скульптурой, если бы у вас остались глаза, а руки — нет? Художники учатся рисовать ногами, но для скульптуры… Август вздохнул, сдувая носом пряди волос с лица юноши. Он сделал это еще раз, когда взял со стола стек средних размеров. Инструмент оказался деревянный и очень уж замызганный. Скульптор вытер руки о полотенце, а после нашел лицо Самсона. Он вновь обнял его ладонями, дотрагиваясь большим пальцем до губ. Август водил по ним долго и задумчиво, после ощупывая расположение и форму носогубной складки и залом мышцы над подбородком. Скульптору не нравилась тема, в которую вышел разговор, а посему он предпочел ее просто игнорировать. Как и горячего в своих взглядах юнца. Когда он отнял руки от чужого лица, они тут же занялись накидыванием объема. Он вновь и вновь брал глину и множил ее на месте, где должны быть губы. Самсон умолк. Какое-то время он еще сверлил взглядом лицо скульптора, мысленно обзывая его дураком, черствым стариканом и бог знает как еще. Но скоро — снова улыбался. Юноша был рад и тому, что его, кажется, слушали. Что он, хоть в том и не велика его заслуга, стал моделью не для очередной рекламы нижнего белья, а для такого титана. Теперь процесс работы привлек его сильнее, так как протекал на неимоверно близком расстоянии. Самсон, вторя Августу и невольно копируя его, сосредоточенно посапывал, фиксируя в мозгу кадры жилистых рук, мнущих глину. Конечно, пока слепок головы почти не походил на человека, как на него не походит, допустим, эмбрион. Но тем интереснее было наблюдать, что получится. Юноша пока отчего-то совсем не отождествлял будущую скульптуру с собой. Совершенно не мог уложить это у себя в голове… — У вас уже есть общая идея? Настроение, с которым вы будете делать эту работу? Или вы собираетесь импровизировать и ловить момент? — Да. Да. У меня есть план, — Август с упоением выминал в глине нужную форму. И вот появились губы, схожие с тем, что носил Самсон. Скульптор казался в такой момент мягче, довольнее жизнью и окружением. Август снимал лишний объем уже меньшим по размеру стеком, что больше подходил для мелкой работы. — С восхищением. Торжество молодости и красоты человеческого естества. Это будет восхищение. Самсон звучно улыбнулся — правда, теперь не зубы стукнули в оскале, а дохнуло тихое «хм» в закрытой задумчивости. — Каждый творец немного похож на ребенка… Вам так не кажется? Вы вот похожи. — Чем это? — Август ответил бесцветно, но положение головы выдало заинтересованность. — Эмоциями. Вот этим восторгом от каждой яркой мелочи, которая встречается на пути. Мечтательностью… По крайней мере, в лице у вас что-то такое есть. Может, вам уже достаточно лет, и вы предпочитаете язвить и ворчать, но творчество делает вас ребенком, — шире разулыбался Самсон, щурясь, отчего его глаза стали совсем похожи на две темные изогнутые щелки. Август снова лишь вздохнул, оставляя свою работу и потянувшись к парнишке. На этот раз он исследовал брови и надбровные дуги. Скульптор аккуратно и трепетно коснулся чужой кожи только кончиками пальцев. — Ладное у тебя лицо, — заключил мастер, возвращаясь к своему детищу и награждая его новыми чертами. На эскизе быстро образовались новые глиняные бугры, которые с каждым взмахом все больше напоминали брови. — Никогда не знал, что на это отвечать, — усмехнулся Самсон. — Это не моя заслуга. — Говори «я в курсе». Ведь ты это знаешь, — Август набирал скорость, и ему работалось все легче. Правда, он не привык разговаривать во время процесса. Это не позволяло ему погрузиться. — И, к слову, я не такой уж и древний. Но это так. На заметку. — Я обычно отвечаю так тем, кто мне не нравится. И кому не нравлюсь я. Мол, «выкусите». А вам я постоянно буду предлагать сделать собственный бюст. И я не говорил, что вы древний. Только взрослый. — Самсон дернул бровью прямо под пальцами Августа, когда тот снова стал ощупывать лицо. Скульптор хмыкнул. Он казался все таким же недовольным. — А я думал, что «я в курсе» — это просто «я в курсе». А оказывается, это «выкусите», — Август начал водить руками по чужой коже особенно плавно и нежно, чтобы понять не грубую форму, а уже точеные переходы между плоскостями. Когда мужчина изучил скулы и щеки, он обратился к глазам, заставляя юношу закрыть их. Он гулял подушечкой пальца туда-сюда по ресницам. А после изучал внутренний уголок глаза. Самсон невольно вздохнул от удовольствия, еле заставляя себя держать в голове мысль, что он на работе, а не на спа-процедурах. — Я рад, впрочем, что я тебе так понравился. Приятно, когда молодняк симпатичный обращает на тебя внимание. Ну, знаешь, поднимает… самооценку, — только теперь впервые за все их знакомство издевательски ухмыльнулся Мастер. И тут же обратился к своей работе, наделяя ее объемом для глаз с необычным разрезом. — Как-то так повелось, что это «в курсе» все считают самодовольным. Вот я и говорю так, когда хочу выглядеть самодовольным. — Юноша облизнул губы, впиваясь жадным взглядом в постепенно оживающий материал. Но потом зрачки метнулись наверх, к лицу Августа. — Если это вам поднимает самооценку, то внимание я буду обращать на вас еще чаще. — Самодовольной любую фразу делает чувство превосходства, которое закрадывается в речь зеленого юнца. Но никак не сама фраза… Ну, а внимание… Внимание обращай, я не против, — сухо ответил мужчина, после возвращаясь руками к молодому человеку. Он сделал наметку для глаз и изучил их причудливую форму. И эскиз приобрел завершенность, оставалось лишь вылизать и перенести в камень. Благо, с синтетическим мрамором работать выходило легче, чем с настоящим. Он терпел погрешности, его можно было добавлять и убавлять. И это работало. Но теперь Мастера интересовала шея. Ее объем он уже набрал, оставалось придать форму и добавить чудесные изгибы мышц. Август обнял Самсона ладонями, проводя от нижней части черепа к кадыку и обратно. А после перешел на плечи, изучая и этот изгиб. — А сами вы в чем-нибудь испытывали чувство превосходства? — поинтересовался Самсон, немного задирая голову, чтобы скульптору было удобнее. Прикосновения раскрасневшихся, кипящих кровью от тяжелой нагрузки рук казались обжигающими. Словно огниво, высекали искры на чувствительной коже. А потому юноша облегченно вздохнул, когда Август вернулся к глиняной голове: он смог наконец расслабиться и стряхнуть нервную дрожь. — Нет. Я слепой, какое превосходство? Да даже будь я зрячим, во мне нет ничего, что было бы лучшим на фоне других. Это нерационально, — Август пожал плечами, а его детище обрело кадык и косые мышцы. Волосы юноши он тоже набирал объемом. И только пару раз обратился к оригиналу, чтобы невесомыми касаниями определить направление роста волос. — Будем заканчивать. Я сделал голову. Вечером буду набирать массу уже на камне. Только я поверну тебя, вот так вот… И Август аккуратно увел голову Самсона в сторону. Он видел скульптуру именно такой. Смотрящей вдаль через плечо в гордой позе. Он вновь обратился к шее, у которой сократились мышцы с одной стороны и растянулись с другой. И снова эти долгие разводы жара на теле дарили натруженные пальцы и ладони. — Обычное превосходство. Вы — Мастер. Вы добились этого статуса в своем ремесле. И должны принимать это. И иногда самодовольно отвечать, что вы в курсе, — прямо выдал Самсон, снова поворачиваясь лицом к Августу, когда появилась такая возможность. Слепец не мог этого видеть, но глаза юноши воинственно горели. А в незрячей тьме слышалось лишь равномерно частое дыхание да гулкое биение сердца. — Я приму этот совет к сведению, — Август замолк и слушал. А после, хмыкнув, отложил свои инструменты и показал юноше его точную глиняную копию. — Ну что, похож? И да, на сегодня все. Пора отдыхать тебе. Самсон посмотрел на голову и выгнул брови. Нет, он знал, на что способен Август. Но теперь, оказавшись внутри мира его работ, видел все словно впервые. Глиняный юноша, пока пребывающий в далеко не полноценной форме, уже выглядел так, что вызывал восхищение. Восхищение его живого близнеца. — Это… прекрасно. И если это точный слепок с меня, то теперь я уже не так уверен, что я в курсе своего ладного лица… — смущенно пробормотал Самсон. В его взгляде читалось что-то, похожее на опьянение или влюбленность: запоздалое осознание того, в чьи же руки он попал. Ему казалось, что он родился заново, и необходимость уйти теперь, оставив Августа и его особенный мир, была похожа на необходимость перестать на какое-то время дышать. Самсон подумать не мог, что простое согласие на дело, которое могло оказаться совершенно бесперспективным и утомительным для обоих, вызовет столько интереса и энтузиазма. Даже несмотря на трудности в общении. И несмотря на прескверный характер скульптора. Самсон любил его, как творца — а потому прощал ему все и выпускал себя за рамки привычного поведения. Это там, в городе, он был богатым мальчиком с гладкой наружностью, с которым все хотели общаться и которому завидовали многие. Который любил всегда выглядеть безупречно и одеваться по последней моде. Здесь это было не нужно. Его тело — глина. Происхождение ничего не значит. А мысли… Оценил ли Август его мысли? Да или нет — Самсон все равно хотел понравиться. Теперь он просто жаждал стать тем, кто в мраморной копии олицетворит Восхищение. Когда Самсон пришел на следующий день, скульптор встретил его с тем же недовольным лицом и усталым голосом. Он не поздоровался, предложил кофе, сообщил, что кормить бедного студента не собирается, и попросил в случае надобности приносить еду самому. Но Самсон не собирался есть за чужой счет — и даже больше. Он удивил Августа уже тем, что выгрузил перед ним лоток с салатом, рисом и запеченной рыбой, заявив, что хочет завтракать вместе. «Нормально завтракать», — заметил вдобавок юноша. Оберг пожал плечами. За едой Самсон восторженно рассказывал о том, что, вдохновленный их первым днем, пересмотрел фотографии всех работ скульптора: от сохранившихся на выставках ранних проб и до самых последних. С удивительным энтузиазмом, который поначалу, видно, прятался за благоговением и некоторой стеснительностью перед суровым Мастером, юноша оценивал характерные для разных периодов черты, преобладающие эмоции и видимые цели. И нет-нет да приправлял свою речь периодическими «А я всегда хотел спросить…», «А как вы относитесь к…», вынуждая бедного Оберга, попавшего под лавину такого обожания и энергии, тоже принимать участие в разговоре. Последний старался уворачиваться и отвечал скудно. Он не хотел общения. Но это никого не останавливало. Затем мужчина продемонстрировал юноше уже почти завершенную мраморную голову, которая только остывала после кропотливой двухдневной работы и уныло лежала на щеке. Теперь шея находилась в таком положении, что искусствовед мог догадаться о повороте, про который говорил Мастер. Судя по пыли, белым покрывалом обнимавшей темный пол (что оказался не виден теперь), Август не только не выходил эти два дня из своего жилища, но и не вставал из-за работы. На этот раз скульптор был гладко выбрит, а его волосы — мокры и зачесаны назад. Этот образ делал его еще более нелюдимым и уставшим. Оберг отвел Самсона все в ту же комнату и заставил стоять. — Делаем каркас. Я сделал голову, хотя не стоило… Но мне захотелось. Придется стоять тебе сегодня, — он водил руками по столу, потеряв какой-то предмет. И видно было, как его раздражала собственная забывчивость. — Я только пропорции гляну, и будем набивать объем. Понятно? — Конечно. Вам помочь?.. — поинтересовался Самсон, наблюдая за тщаниями Августа. — И… Мне нужно просто стоять? Или в какой-то позе? — Нет, — вдруг резко отрезал Август, безошибочно ткнув пальцем в направлении студента. — Никогда и ни в чем не смей мне помогать. Никогда. Стой. Поза называется «горжусь собой и повернул голову набок», — скульптор нашел молоток, гвозди. У него на столе на этот раз лежало несколько брусков просушенного дерева, проволока и еще какой-то мягкий материал. Самсон только вздохнул в ответ и закатил глаза — но и теперь на его лице заиграла улыбка. Он отвел голову в сторону и вздернул подбородок, вспоминая, как именно в прошлый раз разворачивал его Август. Приосанился, выставил одно колено немного вперед, и сложил руки так, словно принимал почести от толпы или собирался кланяться: левую поднял наверх, изящно заломив расслабленную кисть, а правую положил на грудь, упираясь в нее выпрямленными пальцами и расправив ладонь. Самсон выглядел прямо как поэт: сегодня, тем более, на нем была свободная рубашка из искусственного хлопка со шлейфом (передняя часть была заправлена под пояс) и облегающие брюки из мягкого эластичного материала. — Вот. Так будет хорошо? — Посмотрим, — вздохнул скульптор, отрываясь от своего стола и, нащупав Самсона, принялся порхать руками по его изломанной фигуре. — Ну тогда на твои причиндалы можно будет вешать колокольчик, чтобы звенел на ветру. Скульптура будет обнаженная, — угрюмо сообщил Август и ушел за спину студента. — Оу, — только и смог ответить Самсон, тут же собравшись. И — примолк, краснея. Нет, он-то знал, что обнаженное тело в скульптуре — это нормально. Но как можно было не подумать сразу же о том, что слепой Август, дабы идеально повторить каждую черту, станет трогать его… везде? Такое не уложишь в себе за один раз и не подготовишься заранее. А потому теперь юноша замер в задумчивости, пытаясь найти в мгновенно опустевшей голове хоть какую-то новую идею. — Что, страшно стало? — Август искривил сухие губы в усмешке, а его дыхание разбилось о чужой затылок. Он взял его за плечи и встряхнул, позволяя расслабиться. — Не переживай, если что, причиндал я тебе чужой прилеплю. По памяти. Я и не рассчитывал на такое дело, — Оберг провел с давлением по линии позвоночника, заставляя Самсона выпрямиться, и остановился где-то на копчике. После сам повернул ему голову, чуть подняв, словно студент смотрит вдаль. Расправил плечи, одну руку оставив вдоль тела, а другую — приложил к груди. — Вот, хочу руку… Люблю руки, они у тебя красивые. И задницу будешь напрягать, чтобы была форма и объем, — его пальцы едва коснулись указанного места. И стало ясно, что Август к людям относится как кускам симпатичного мяса. — Немного женственно, но мне нравится. Без пошлости… Но задницу напрягать будешь, — скомандовал скульптор и опустился на колени за спиной юноши, проводя пальцами по икре и, вероятно, рассчитывая, где находится колено, где тазобедренные суставы. — Две головы… А тут две с половиной… какие длинные ноги… Тратить на них проволоку для каркаса… Сделать из бруса? Так у него тонкие щиколотки… Хм… Самсон не мог найти сил для ответа. Он провалился в какое-то странное состояние, будто всякая воля покинула тело и юноша превратился в пластилин. Он легко принял форму, которую дал ему мастер, и замер, совсем тихо, мелко и немного неровно дыша, словно во сне. Даже моргать стал редко. Самсон слышал и чувствовал все, но окружающий мир словно обтекал его, не доходя до разума — до самого центра. Оставались только рефлексы, а потому тело нет-нет да вздрагивало слегка от прикосновений Августа, казавшихся горячими даже сквозь одежду. И вот эти самые прикосновения сохранялись на коже теплыми отпечатками. Скульптор мог быть груб, примеряясь к общей форме и сильно сжимая конечности юноши, мог быть мягок, изучая деликатные изгибы — все это производило один и тот же чарующий эффект. А потом Самсон вдруг вышел из своей дремы. Так же неожиданно, как и попал в нее. И привлекла его только одна фраза, на которую можно было бы и не реагировать вовсе, если бы она не затрагивала такую щепетильную тему… — По памяти прилепишь чужой причиндал… Чей? — пробормотал Самсон, приподнимая веки и косясь через плечо на погруженного в работу мужчину. — А? — выплыл из своего небытия скульптор не сразу. Хмыкнув, он отпрянул от юноши и отправился к будущей заготовке. Квадратная деревянная платформа ждала, когда к ней прибьют бруски, которые в будущем станут стопами. Этим Август и занялся, без ошибки попадая молотком по гвоздю. В такие моменты он напряженно молчал, а на его лбу посередине вздувалась вена. Зато Самсон, наблюдая за этим, с каждым ударом встревоженно дергался: а вдруг Август промахнется? — Чей-нибудь. Я уже натрогался. Да и член делать достаточно легко. — Натрогался — когда делал скульптуры или в более неформальной обстановке? — юноша снова разулыбался, хитро щурясь. Мысль о том, что Оберг — не зацикленный на своем ремесле монах, способный испытывать возбуждение лишь от прикосновений к камню и пластилину, показалась слишком уж занятной. В конце концов, о личной жизни Мастера никто ничего не знал. Почти никто не бывал на его территории. А Самсон — был. Мог ли он бороться с искушением найти за толстым панцирем живого человека? Живого — со своими страстями и привязанностями? — Оба варианта действительны, — выдавил из себя Август. Не то чтобы он скрывался или не хотел обсуждать такое — Мастеру неудобно было прибивать и загибать гвозди на деревянной основе и говорить в тот же миг. Когда из квадратных стоп выросли два длинных прута из проволоки, скульптор поднялся и вернулся к юноше. Все его штаны измазались в мраморной пыли. Он вновь опустился перед Самсоном на колени, прикладывая предплечье к его ноге и отмечая длину. Те же махинации были проделаны с бедром. И мастер, удовлетворенный замерами, отправился воплощать их в своем странном скелете скульптуры. Пока, правда, это было похоже лишь на кучу мусора. Август занялся замером бруса. Это он, к слову, делал с помощью все той же глины. Лепил небольшой кусок в нужном месте на дереве, чтобы потом найти его пальцами и начать пилить. Вот и сейчас его рука прошлась по доске, а мужчина морщился; болезненная заноза засела прямо в ладони. И снова Самсон не мог не страдать за Мастера. И он бы даже сорвался с места, но слишком боялся быть отвергнутым еще хоть за одну попытку помочь. А потому нехотя забивал свои порывы в дальний угол. — Хорошо… — не столько отвечал, сколько рассуждал вслух Самсон, задумчиво постукивая себя пальцем по губам, пока не нужно было в точности держать позу. Мелькнула и растворилась мысль, что Август с его особым видением человеческого тела мог бы быть весьма красивым любовником. Впрочем, Самсон не пытался переносить свои фантазии на себя — подобные вещи в голову приходили лишь для того, чтобы скрасить тишину ожидания. — А зачем тебе это было знать? — вдруг нарушил рабочую суматоху Август, уже прикрепляя икры и ляжки палочному человечку. И теперь он вновь зашел за спину юноши, чтобы измерить ширину таза. А потому его руки по-хозяйски расположились на бедрах Самсона. Мастер по обыкновению усмехнулся в чужой затылок, поправляя таз и возвращая в какое-то только ему ведомое верное расположение. А Самсон машинально сжал ягодицы. Хотя бы потому, что требовательный тон Августа теперь заставлял опасаться новых замечаний по этому поводу. — И почему это хорошо? — Просто… Я хотел бы узнать вас ближе. Понять, что вы за человек. Потому что потом… Потом ведь ваши работы войдут в историю. Нужно будет рассказать не только о вашем творчестве, но и о том, кто за ним стоит. И вы так сказали, что я сразу захотел проверить одну свою догадку. В ваших скульптурах мужское тело почти всегда представлено с большим эротизмом, нежели женское. И с мужчинами вы работаете чаще. То есть, я ожидал чего-то подобного… — Юноша теперь нервничал. Он запоздало испугался, что его излишнее любопытство невежливо — а оттого обидно. — Если что, я ни на что не намекаю. Просто я во время учебы… Очень много работал именно с вами. С вашими произведениями. Там я в психологию не погружался, да и я не специалист в таком, — только сам с собой что-то думал… Быть может, на будущее… — Ну да, я гей, — Август вернулся к столу и совершенно обыденно пожал плечами. — Женское тело — таинство и храм. Мужское — полно порока и греха. Никогда не понимал в религиозных убеждениях большинства народов этих вычурных попыток обвинить женщину в собственной никчемности. Дарящая жизнь греховной быть не может… Хотя сейчас и это смысла не имеет, нет… — скульптор понял, что работа начала заваливаться. И удалился на какое-то время, чтобы вернуться с опорами, сваренными из жестких металлических трубок. Они и повысили устойчивость скульптуры. У двойника Самсона начал расти торс. — Религия теперь уже не имеет такой силы. — Самсон дунул на полезший в глаза локон, который словно потяжелел от раздумий и не хотел держаться в прическе, как остальные. — Но лично я — сторонник того, что на таинство, как и на порок, способен любой — вне зависимости от пола. Если говорить о жизни. И вообще… Может, я вас излишне романтизирую ввиду рода ваших занятий и вашего поведения, но вы у меня с грехом никак не ассоциируетесь. Сексуального характера, по крайней мере. — Да, ты романтизируешь, — Август вернулся к Самсону, теперь измеряя длину торса и ширину плеч. Он, как обычно, смотрел сквозь молодого человека. В стену. Забавно было видеть того, что смотрит руками, ушами и носом. Их головы всегда настороженно вздернуты, а выражения лица предвзяты. — И, поверь, возвышенная стилистика, граничащая с античной — это лишь инструмент для попыток противостоять обществу. Совершенно не определят меня. Мои дети никак не определяют их родителя. И их безгрешность особенно хорошо сочетается с тьмой моего сознания в этом плане. Контрастирует. — Пытаетесь выдать себя за маньяка-извращенца, который заманивает к себе молодых натурщиков и заставляет их позировать обнаженными? — Теперь была очередь Самсона язвить. Он мог принять критику своих заблуждений, но мириться с недружелюбным отношением Августа было несколько тяжело. А потому в меру своей самоуверенности студент пытался выбить скульптора из этого угрюмого состояния. Хотя бы чуть-чуть. — Да. Получается? — Оберг последний раз примерился к Самсону и отступил, возвращаясь к своему каркасу. Он вздохнул и недовольно пробурчал что-то про нежелание пилить еще одну доску. А потом, когда нашел упавший отпиленный кусок, заворчал, что неосторожен и не уважителен к материалу. — Пока что нет. Вы больше похожи на человека, который способен убить, чем на того, кто способен изнасиловать. Это если не брать во внимание факт, что вы кажетесь и вовсе безобидным. — И снова стукнулись друг о друга зубы Самсона. Август хмыкнул, откладывая в сторону молоток. — Потому что я слепой? Поэтому думаешь, что я не смогу прижать твою дохлую тушку к стенке? — по его непроницаемую лицу сложно было осознать, шутит ли он, говорит ли серьезно или действительно обижен. Скульптор все так же мерно вел свою работу, усаживая скелет будущего мраморного Самсона в верную позу. — Нет, — мягко ответил юноша, на всякий случай поумерив свой пыл. Он не хотел никого оскорбить. — Потому что просто хороший человек. Не злой. Не жестокий. Только грустный и одинокий. А ведь вы хороши собой… и талант… Почему у вас никого нет? — Потому что я никого не хочу, — незамедлительно отозвался Август. Торс его скульптуры обрел плечи и скоро собирался найти свои руки. Оберг вновь опасно орудовал молотком, как делал это сотни раз до этого. — Почему? — Что «почему»? — Август оглушительно уронил инструмент и чертыхнулся, успев вовремя отскочить. Сейчас он замерял остывшую мраморную голову и проверял ее соотношение с конечностями. — Почему не хотите? У вас определенные критерии? Для вас сексуальным является что-то, чего нет у большинства? — Я не хочу, потому что не хочу. Это же тебе не физика. Сексом заняться я и так могу. А любить надо вдохновенно, — мужчина пожал плечами и отошел на пару шагов, как это делают зрячие, удовлетворенный своей работой. Косой и кривой каркас без головы смотрелся несуразно в сравнении с тем, что обычно выходило из-под руки Мастера. — Значит, вас не вдохновляют… — задумчиво пробормотал Самсон и вздохнул. На самом-то деле, он не делал из этого никаких серьезных выводов — да и вообще запоздало обвинял себя в излишнем любопытстве и болтливости. Но что он мог с собой поделать перед человеком, на которого и до личной встречи потратил столько времени и сил?.. — Простите. Что отвлекаю. — Серьезно произнес юноша немного позже, глядя прямо на Августа. — Не отвлекаешь. Иначе я бы тебе не отвечал, — ухмыльнулся мужчина, вытирая руки о приготовленное полотенце. — На сегодня все. Приходи через два или три дня в то же время. Будем делать ноги.
