Живые

      И снова Самсон явился с завидной пунктуальностью. Правда, теперь его возня в прихожей сопровождалась громким — из-за эха полупустой квартиры — целлофановым шорохом, который затем перекочевал на кухню. Посапывая от переполняющего его удовольствия, юноша водрузил что-то на стол прямо перед цедящим кофе Августом: комкая пакет, хрустя коробкой и распространяя вдоль голых стен столь непривычные яркие запахи. Скульптор лениво открыл глаза, вздохнул и как-то не смог определиться сразу с реакцией.       — Я принес вам домашнего печенья и тыквенный суп. Мне после обеда на встречу — сегодня совсем недалеко от вас, — и если вы не против, мы могли бы поесть вдвоем еще и после работы. — В голосе Самсона читалась надежда — и радость, которая обещала сохраниться даже в случае отказа. — Я сам все готовил.       — М, — Август прокрался слухом в пакеты, вдохнул сладких ароматов… и сдался перед чужой заботой. Ну и, в общем-то, просто согласился с хорошей возможностью поесть под аккомпанемент завывания своего как сутки голодного желудка. — Да, конечно. Приходи. С меня кофе. Хотя, если хочешь, я для тебя заведу чай. Но, — Оберг указал пальцем на парня, не выпуская кружки из рук. — Убираться не буду.       — И не надо. Там ничего такого. Печенье в коробке — ее выбросим, а термос из-под супа я забираю с собой, — пожал плечами Самсон. — А чай я люблю. Но и кофе тоже. Поэтому как сами хотите — навязываться я не хочу.       Печенье оказалось песочное, хрустящее, с орехами и кусочками сушеной вишни. Тесто было, пожалуй, чуть более соленым, чем следовало, но даже если бы это мешало наслаждаться вкусом, с болтовней Самсона не хватило времени на критические мысли.       — Я вчера встречался с Захаром — он сказал, что вы не едите ничего толком. И что вы настолько же плохи в готовке, насколько хороши в скульптуре. Зная, как вы ваяете, я с ужасом представляю масштаб проблемы… — Посмеивался Самсон в кружку, щурясь. — Поэтому буду вас подкармливать. У вас ведь физическая работа — вам нельзя голодать. И так на вас одежда висит ниже груди. А вы мясо любое едите?       — Я вообще любое ем, — отозвался Август, хотя не был доволен предательством Захара. Он вновь закрыл глаза, умиротворенно утопая в ощущении полноты желудка. — И в упор не вижу реальных причин юнцу кормить меня.       — Потому что я хочу, — улыбался Самсон и дразнился. — Может, это для меня — как к святыне прикоснуться? Вдруг у меня по всей квартире фотографии ваших работ висят, а в каждом углу — по копии?       — Ага. А я ослепительно красив. Поднимай свою задницу и иди вставай на свое место, — забурчал тут же мужчина, поднимаясь. Сегодня пыли и рабочего мусора на полу было так же много, как и обычно. Август умудрился заляпать даже обивку странных полупрозрачных табуретов, на которых они сидели за старым деревянным столом. В его квартире удивительным образом сочеталась мебель прошлого века и этого. В общем-то, как в нем самом. И в его технике. Когда Самсон зашел в излюбленную комнату, Мастер уже занимался изучением синтетического мрамора. Появилось это чудо изобразительного искусства довольно давно. Мрамор, похожий на пластилин до высыхания — эка невидаль. Август бы и от него отказался, если бы цены на натуральные материалы не взлетели до небес.       — Что делаем сегодня? — поинтересовался Самсон, стараясь точно вспомнить позу, в которой следовало стоять.       — Ноги. Чтобы статуя стояла. Я уже сделал постамент, — Август указал на облепленный мрамором деревянный куб. Теперь он был идеально ровным, ошкуренным, и в материале все еще утопали деревянные брусья-стопы. Оберг сделал выступы и украсил постамент узором по бокам. — Снимай штаны.       Самсон повиновался совершенно молча. Шаркнули снятые ботинки, зазвенел ремень, зашуршала ткань. Послышалось натужное сопение — не так-то просто ведь вытащить ногу из узкой проймы и сохранить при этом равновесие! А потом снова стихло все, и только босые ноги немного пошлепали по холодной пыльной плитке. Правда, одна вещь юношу пока волновала:       — Белье пока оставить?       — Я же сказал, что не буду тебя трогать, если тебя это не устраивает. Так что оставляй белье, — ухмыльнулся Август, разворачиваясь к Самсону. Он вновь расположился у него за спиной, опустился на колени и принялся водить руками по икрам и щиколоткам. — Так… Тут мало, а тут у нас мышца… Красиво… Да, то, что нужно, определенно… — почти шептал Август, в один миг вернувшись к своей работе, и теперь накидывал объем на ноги до колена. А Самсон стоял, гордо задрав нос, но иногда в задумчивости пожевывал губы, нарушая их гладкость. В студии, к тому же, было прохладно, и юноша таким незамысловатым машинальным движением отвлекал себя от неприятно расползающегося от стоп к коленям морозца. Прикосновения горячих натруженных рук очень быстро стали восприниматься как долгожданные.       — Какие стопы… Сороковой… есть подъем… Люблю подъем, иначе стопа плоская, как у утки… — продолжал сам с собой разговаривать Август, когда возвращался обратно к мальчишке. Он очень быстро набирал объемы, верной и опытной рукой отрезая куски мягкого мрамора и вживляя его в нужное место. А после с вниманием обращался к оригиналу, проводя по мышце не пальцами, а теплой ладонью. Мастер оказывался то перед Самсоном, то позади него. И теперь гладил место в ямке под коленом, медленно перемещая руку и запоминая изгибы. — Тонкие косточки…       — Не такие уж и тонкие. Просто костяк узкий, — возразил Самсон, который, очевидно, принимал замечания, хоть как-то соотносящиеся с понятием хрупкого изящества, оскорблением своего достоинства. Все-таки он считал себя мужчиной. Но Самсон был ухожен. И от природы не густой, светлый волосяной покров на икрах выше превращался в едва уловимый короткий и тонкий, только начавший отрастать после эпиляции волос. Необходимый уход для рекламы нижнего белья — и личная прихоть. От бедер едва уловимо пахло сандалом и пачули — осталось с вечера. А еще кожа Самсона не была идеально гладкой. То тут, то там попадались мелкие неровности, то более, то менее выпуклые комочки. В нежном месте возле жилки за коленкой. Сбоку на левом бедре. И с внутренней стороны — сразу два рядом. А еще одна, покрупнее, прямо в заломе под правой ягодицей. Это были родинки. Большинство из них Август просто не смог бы найти, потому что наряду с выпуклыми они беспорядочно пятнали ноги мелкими темными брызгами.       — Ты весь в родинках… — заключил Август, достаточно «насмотревшись» на юную кожу. — Ухоженный… Хм… И чистый. Где же ты все это время был, я бы давно уже такое создал… Эх… — скульптор еще раз провел рукой по чужим ногам, обменявшись теплом кожи. И отправился обратно, к своей работе. В ней уже отчетливо виделись эти самые ноги, пусть пока лишь размытым силуэтом — но с каждым взмахом стека они становились все более узнаваемы. Август возвращался и вел кончиками пальцев все выше, по неведомым и прекрасным, на его взгляд, линиям. А после ладонь шла от колена по бедру и останавливалась чуть левее паховых впадин.       — Был примерным мальчиком и готовился к экзаменам, — усмехнулся Самсон, но в этот раз без привычного задора. На него снова навалилась эта сладкая муть. Холод перестал ощущаться, хотя и сконцентрировался на подошвах — бедра и вовсе стали горячими под стать рукам Августа. А мурашки забегали по коже, колюче приподнимая волоски, уже по иной причине. И чем ближе пальцы Августа находились к тонкой резинке трусов, слабо впивающейся в пах, тем более явственно эта причина себя проявляла. Самсону было приятно. Очарованный своей работой, трепетный в поиске мельчайших деталей скульптор становился слишком нежен. И тело воспринимало прикосновения в довольно интимных местах и легкую щекотку не так, как следовало бы. Юноша мог сколько угодно повторять про себя, что это лишь позирование — да разве денешь куда приятную тактильность? Он и вздрагивал — нервно, но не пугливо — каждый раз, когда Август забирался руками между ног, в самый жар. Но скульптор не унимался и продолжал свои коварные деяния. Когда он вернулся очередной раз, то остался позади Самсона. Его руки вновь легли на бедра, а после — на ягодицы. Август долго изучал их, потом — поясницу. Что-то там бубнил про себя и недовольно фыркал. А потом принялся водить пальцами по залому под ягодицей. Он был внимателен. Немного комментировал гладкость кожи, втягивал громко носом воздух. Замирал, словно прислушиваясь к окружению. Но каждый раз выдыхал, заставляя мальчишку вздрагивать, когда редкие дуновения достигали горячей кожи. Тот ежился весь, невольно закрывая глаза и хмурясь. Кровь в жилах вскипела, ухнула вниз… И вот тогда Самсону стало страшно. Удовольствие вползло змеей в самое его средоточие, свернулось внизу живота, а молодая, голодная до любых ласк плоть нагло распрямилась под тканью. Юноша оцепенел, напрягая все мышцы. Конечно, Август и не собирался трогать его там… Но как реагировать? Как решать эту неловкость?       — Август… — только и выдавил жалобно Самсон, начиная медленно выворачиваться. Вся надежда была на то, что опытный скульптор скажет: «это вполне естественно, успокойся, сделаем перерыв»... Но Мастер лишь резко выпрямился и с удовлетворением ухмыльнулся.       — Ну все, мы закончили. А, кстати, я там немного напортачил с головой, слишком затер губы. Их надо будет уточнить… Задержишься немного, да? — и, развернув к себе мальчишку, скульптор потянулся к его лицу. — Я быстро.       Но Самсон сам упал лицом в раскрытую ладонь. Его щеки горели, а ресницы дрожали на кромках напряженных зажмуренных век. Юноша искал поддержки. Как он мог сам рационально решать эту ситуацию, когда флегматичный взрослый дурак не хочет ничего объяснять? И чувственный порыв делал все сам. Буквально спустя мгновение, хоть оно, казалось, и растянулось на минуты, Самсон приподнял голову, скользнув кончиком носа по ряду пальцев, а потом прижался к подушечкам губами. На секунду, две, три… Потерся, чуть разомкнул губы, давая почувствовать объем, а затем резко отстранился. Оделся он просто с невероятной скоростью.       — Уточнил? — неожиданно жестко и хрипло заметил Самсон, натягивая ботинок, а потом криво усмехнулся и с топотом ретировался из квартиры. Даже не пообедал. И термос забыл.       — Ну да, — пожал плечами Август в уже опустевшей квартире и с удовлетворением отметил, что ему достанется еды в два раза больше предложенного. — Теперь звонить Захару, просить контакты, уточнять следующее время… Молодняк… — с неким раздражением бормотал скульптор, закрывая двери.       Он вновь через Захара попросил мальчишку прийти через три дня. Но по истечении срока на Августа стало наваливаться чувство вины. Он съел все, что принес Самсон, и это было действительно вкусно. А после с горечью осознал, что, вероятно, люди перестали быть для него важны. Захолодел, закостенел Мастер в своем противостоянии обществу и борьбе за творчество с недугом. Настолько, что без запинки обижал мальчишек. А еще эти назойливые ощущения чужих губ врезались в пальцы. Как ни трогал Август все подряд, как ни пытался избавиться от воспоминания, не выходило.       — В общем-то, грязный пол, как по мне, является верхом гостеприимства, — разговаривал сам с собой Оберг, пока его руки отыскивали в темной кладовой умный пылесос, что дарил ему Захар не так давно. — Это доверие. Хотя нет, кому я вру. Себе? Себе-то зачем… А, вот он…       Август установил пылесос на пол. Это оказалось небольшое (всего-то в две его стопы) сферическое металлическое приспособление с плоским дном. Кнопка на нем была одна; на нее-то и нажал скульптор, вспоминая попутно испачканное в родинках тело. Машина жалобно пискнула и сообщила, что грязь везде и уборка займет часа три. А еще Август пересилил себя и сходил в магазин за чаем. Приобрел зеленый, черный и красный — на любой вкус. А еще сок для малышей в цветастой упаковке с трубочкой, чтобы дать Самсону, если тот будет капризничать. И к приходу своего натурщика Август был во всеоружии: с чистым полом и полной напитков полкой. Жаль лишь, что не продавались в магазинах дружелюбие и правильный настрой.       На этот раз Самсон зашел тихо. Он снова шуршал какими-то пакетами, но, кажется, даже они звучали не так громко. И в кухню юноша тоже шел долго. Подзадержался в коридоре, пошаркивая ногой по полу, заглянул в студию.       — У вас стало чище, — заметил он, уже расставляя на столе новые гостинцы. Из коробок пахло сырниками — на завтрак, овощами и морепродуктами — на обед, а еще тушеным мясом… видимо, на ужин? — А я в прошлый раз термос забыл… Как суп?       — Совершенно верно, — медленно опустил и поднял веки Август, как всегда делал в знак согласия. — А суп вкусный. Я гляжу, ты в своих начинаниях не останавливаешься? И да… У меня теперь не только кофе.       — И что же еще? — Самсон ухмыльнулся, но тут нейтральность его речей сменилась надменностью. Вот так и обижай умных мальчиков-мажоров: заботу не отменяет, а характер проявляет.       — Разный чай. И сок для маленьких мальчиков. На полке посмотри, — тут же уловил перемену настроя Август, но остался верен своим флегматичным реакциям. — Он персиковый.       — О, в таком случае это для вас, — заворчал Самсон. — Потому что только маленькие мальчики смеются над теми, кто попал в неудобную ситуацию.       Впрочем, он вздохнул и отошел к кухонным шкафчикам, принимать неумелые подарки Августа. Все еще сердито сопя, зашуршал пакетами с чаем, а потом дыхание приобрело эхо внутри фольгированных пакетиков и успокоилось. Гнев сменился на милость.       — Спасибо. Вы прямо угадали… Люблю чай с мятой. А черный у вас — как раз с ней. Может, тоже будете?       — Нет, — Август махнул кружкой с кофе так, что жидкость булькнула. Скульптор вздохнул перед тем, как вновь начать говорить. Он потер кончики пальцев большим, сбрасывая наваждение. — И я не смеялся.       Самсон отвернулся, хлопоча с кипятком и чаем. И возле чайника стоял ровно до тех пор, пока тот не закипит, словно без строгого надзора техника ничего не стала бы делать.       — Ну, вы можете тихушничать сколько угодно, но ухмылку я на вашем лице видел. И вообще… Это стыдно. Мне было стыдно. Я думал, вы что-то не то про меня подумаете…       — Я думал, тебе знакомы эти вещи. У натурщиков частенько происходит такая ситуация. В таком случае ты можешь воспользоваться моей ванной или делать вид, что ничего не произошло. Ну просто ты же модель у нас, мне казалось, вы это должны знать… — Август неопределенно пожал плечами, делая еще один глоток горького напитка. — Я и сделал вид, что ничего не произошло.       — Ну… Я снимаюсь для рекламы. И фотограф меня в разных интересных местах не гладит. Поэтому как-то не случалось. — И снова Самсон засопел — пока у него в руках наконец не оказалась чашка спасительного и успокоительного чая. Спустя полкружки юноша вернул свое привычное бойкое настроение. — Ладно, теперь буду знать. Сегодня у нас торс, я правильно понимаю?       — Торс и уточню ноги. Да, молодец. Умный мальчишка, но не всегда, — усмехнулся Мастер и поднялся.       Скульптор вновь отправил Самсона на его место. Деревянный человечек обрел прекрасные ноги. А сами конечности при детальном рассмотрении имели родинки, созданные мельчайшим рельефом. Август критично провел рукой по скульптуре, вздохнув. Он ее уже шкурил и уточнял мельчайшие детали и складочки на коже шпунтом, который лежал рядом вместе с молотком. Сверху скульптура была укрыта целлофаном, вероятно, во избежание пересыхания.       — Раздевайся. И ноги… И рубашку, — и Август задумчиво завис на одном месте, вслушиваясь в пространство.       И снова — шорохи. Самсон не очень спешил, а раздевшись, завел одну руку назад и придирчиво почесал спину — мало ли что? А потом шумно вдохнул-выдохнул, отвел голову в сторону, одну ладонь положил на грудь и замер.       — Готов.       — Молодец, — скульптор в два шага оказался за спиной. И вновь его ладони зашуршали по молодому телу: сухая кожа в касании создавала причудливый шелест. Оберг вновь погрузился в какое-то тяжелое молчание. Он упирался большими пальцами в ямочки на крестце, обнимал парнишку за бока, отмеряя, как именно проходит позвоночник и где образуется впадина. Как пошла мышца. И скоро, насытившись, отправился к холодному материалу.       — Я тоже гей, — задумчиво выдал Самсон. Очевидно, это было началом разговора — молчание и холод в случае юноши не помогали продуктивной работе.       — Я тебя с этим поздравляю, — не смог сдержать ухмылки Август, ляпая очередной раз мягкий мрамор на скульптуру. Он неспешно продолжал набирать объем. — И как тебе с этим живется?       — Ну, в восемнадцать меня выдворили из дома, а в двадцать, меняя паспорт, я сменил и фамилию. Так что, можно сказать, это повлияло на мою жизнь сильнее, чем могло, — Самсон усмехнулся, а потом вздохнул — но не очень горестно. — Конечно, сейчас я не могу сказать, что жалею, но поначалу было страшно. Наверное, странно это слышать в наше время, но мой отец жуткий традиционалист. Он не то чтобы гомофоб… Но считает это неприемлемым для его семьи. Да и во взглядах на жизнь мы не сошлись. Я должен был стать наследником и учиться для этого в совсем другом направлении. Он — директор крупной корпорации. Научный прогресс, деньги, все это... А его сын в картинах и скульптурах копается — да еще и домой притащит не жену, а парня. — Юноша цокнул языком. — Так что мы договорились — вернее, он потребовал: либо я искореняю какой-нибудь из своих грешков, возвращаюсь домой и продолжаю вести семью, либо я вне семьи, а моя сестра с продолжением рода как-нибудь сама справится.       — Сложно… — прокомментировал Август, подтягивая табурет ближе к студенту и усаживаясь перед ним. Сейчас он исследовал тазобедренные косточки. А его дыхание долетало до пикантных мест — хотя Самсон, видимо, пока играл по правилу «ничего не происходит». — Странно, ведь сейчас нет таких проблем с деторождением. Не то что лет двадцать назад. И твоя ориентация никак не помешает тебе иметь детей. Делить имущество. И все такое прочее. Да и вообще ничему не помешает… В общем, ты воюешь и шалишь, — заключил мужчина, а его ладони оказалась у Самсона на животе. Пальцы следовали по линии пресса.       — Это его взгляды. Не знаю… Мне кажется, люди, которые добиваются большого влияния, все становятся странными. Создают законы на всех уровнях своей жизни, — юноша пожал плечом, заодно почесавшись о него ухом. — Что до войны — нет. Я не такой уж бунтарь. Не революционер точно. Для революции уже мне влияния не хватит. А шалости — это можно. Но тоже чуть-чуть. В клубах с кем попало не разговариваю, что попало не употребляю, приключений не ищу. Зато самооборону знаю и на кикбоксинг ходил какое-то время — сейчас просто деньги коплю на другое. Я примерный. Это Кристина оторва в нашей компании.       В его голосе послышалась улыбка. Разговор отвлекал от всего: от дискомфорта, от покалывания в затекших мышцах. От прикосновений горячих рук… Самсон стоял расслабленно, позволяя изучать все, что он имел. Развитую, но не чрезмерно, мускулатуру. Гладкую кожу в мелкой крупе родинок, которых становилось гораздо больше на спине: более плоских, но и более крупных. Выступающие в самом низу живота и на руках вены. Лесенку ребер и ряд позвонков. Он иногда вздрагивал, когда Август бегло трогал бока — как видно, от щекотки; а когда тот уходил на спину — наоборот, обмякал. На пояснице под пальцами ощущался мягкий пушок, приподнимающийся дыбом при каждом дуновении сквозняка или движении ладони вверх вдоль позвоночника.       — Ясно. Ну я рад, что твоя внешность сочетается с ладным нравом. Прекрасное равновесие тела и души, да? — Август отправился обратно к скульптуре. Вот появился животик и небольшой прогиб в спине. А еще скульптор осознал, что за разговорами Самсону спокойнее. Да и самому мужчине приходилось меньше открывать рот и отвлекаться. — И это твой осознанный выбор? Я про ориентацию. Ты уже все попробовал и точно решил для себя?       — А если у меня уши кривые — что это тогда значит? — засмеялся Самсон. Их-то Август не трогал — уши, прикрытые волосами, в скульптуре не участвовали. — А с ориентацией — да… Ну, у меня были девушки. Даже с Кристиной встречались какое-то время, но это быстро переросло в отношения «для вида» — для моего отца, пока он не узнал. А так я год встречался с парнем… в смысле, вот жили вместе. И просто дурачился несколько раз. У меня еще немного опыта, но я чувствую, что к девушкам меня не тянет — и все. В сексуальном плане.       — Я понял тебя, — отреагировал идеальный слушатель на окончание рассказа. Его руки давно уже бродили в районе грудной клетки. И совсем скоро Август начал водить ладонями по груди, задевая соски. — Вполне разумное развитие в этом плане.       Самсон отметил про себя, как легко разговор о сексуальности идет параллельно весьма специфическому осмотру тела. И как странно на фоне беседы мужские пальцы касаются мест, которых положено касаться, соблазняя, искушая или развращая. Юноша снова замолчал. Сосредоточенный на своем деле Август оставил его наедине с ощущениями. И вот — первый позыв. Голодное молодое тело легко реагировало на сладостные импульсы, принимая их за реакцию на ласки, а потому через пару минут волна возбуждения понеслась вниз. Самсон, наученный прошлым опытом, мужественно пережил этот момент, пока скульптор не оторвался от сосков, и облегченно выдохнул, когда скопившаяся в средоточии кровь продолжила свой путь по венам. Появилась новая цель: завоевать одобрение за свою стойкость и самоконтроль. Даже несмотря на то, что где-то в тени сознания теплилось желание, чтобы эти грубые горячие ладони потрогали еще: и соски, и губы, и шею, и бедра, и…       И Самсон снова утонул. Снова его разум находился где-то в глубине, будто внутри восковой оболочки, отделяющей его от живого, горячего сплетения мышц и жил, наслаждающегося каждой секундой внимания Мастера. Тело Самсона больше не вздрагивало. Он едва дышал, полуприкрыв глаза и разомкнув губы, и возникало ощущение, что с него не снимают форму, а его самого — формируют. Может, не физически, но эмоционально… Пальцы Мастера вновь начали уходить вниз, окунувшись в небольшую впадинку под ребрами. После — живот, где-то посередине. Пресс. В самый последний момент Август остановился и увел руку в бок, пресекая пагубное столкновение.       — Опять ты, а. Считаешь, так скульптура будет выглядеть лучше? — Август громко втянул носом воздух, словно именно так он понял реакцию Самсона. Его руки начали движение, издевательски убегая от места средоточия. Но сам скульптор отчего-то придвинулся ближе на полушаг, оставляя между ними меньше пространства. Самсон даже ответить сразу не смог. Медленно повернул голову, открыл потемневшие глаза — и улыбнулся.       — Вы же сказали, что это нормально. Продолжайте. Мы ведь сегодня не занимаемся этой частью, и я вам не нужен… спокойным. — Юноша нашел руку Мастера и, взяв его за запястье, переместил ладонь на спину, повыше. Он был странным, словно пьяным, но не расшатанным. Наоборот — как будто больше уверенности и воли было в каждом движении, обращенном к чужому, старшему человеку. — Вы еще не работали с верхней частью спины, зачем вы опускаетесь? Там интересно… Вы помните какие-нибудь созвездия, Август?       — Нет, — фыркнул мужчина и метнулся, словно коршун, за спину Самсона. Он давно уже насытился, он запомнил и сейчас боялся все забыть. Неловко будет признаваться внимательному парнишке, зачем ему еще раз нужно будет обратиться к его телу. Но горячие ладони легли на мужественные, хоть и юные, плечи. И Август начал изучать, по-привычному медленно выписывая ладонями окружности, а после — осторожно, пальцами для уточнения деталей.       — Там, в центре спины — созвездие Орион… Почти точно оно должно прощупываться. А вы… ты помнишь, кто такой Орион? — Самсон не переставал улыбаться, наслаждаясь прикосновениями, которые теперь слишком походили на массаж. Это расслабляло еще сильнее. А еще Август — сильный и сердитый, но совершенно не злой Август — отчего-то создавал ощущение безопасности, которого в здравом уме не стоило бы ожидать в таком беззащитном положении.       — Мифологический красавец со стрелами. Да… — скульптор нащупал то, о чем ему говорил Самсон. Его это почему-то порадовало, словно бы такое сочетание родинок было кладом, тайником или подсказкой. — В общем-то, неудивительно, что на тебе есть такое, — тихо, словно сам с собой, заключил мужчина. Его нос в какой-то момент оказался очень близко к чужой коже. Август вдыхал запах: все тот же горьковато-сладкий тонкий древесный аромат, смешанный с естественным сладковатым запахом кожи.       — Орион был достаточно самоуверен, — продолжал Самсон, словно и не замечая Августа. В шею приятной дрожью отдавалось его горячее дыхание. — Вернее, невероятно уверен в своем таланте — он был великим охотником. А еще он любил женщин… Впрочем, все, как положено у греков, но это не имеет значения. Так или иначе, за свою гордыню Орион был ослеплен. И чтобы прозреть, он должен был идти по водам океана на восток, к Солнцу…       — М… — Август задумчиво провел по созвездию последний раз, но не отстранил руки. И задержался в таком положении непозволительно долго.       — Меня зовут Самсон. Солнце, — заключил юноша. — А Орион, по легенде, был настоящим великаном. А теперь все, выпусти, мне все-таки нужно освежиться. Потрогаешь пока мрамор вместо меня.       И Самсон, смеясь, легко вывернулся из горячего захвата и зашлепал босыми ногами по коридору. Август стиснул кулаки, дернулся. А после еще раз осознал, что из его цепких когтей не так уж и сложно вырваться. Вздохнув, мужчина отправился трогать мрамор, как и было велено. Но сначала припал горячей щекой к холодной ноге статуи. Ему тоже стоило освежиться. А еще ему казалось, что он слышит, как шипит, остывая, кожа.       Самсон, впрочем, не собирался оставлять скульптора так скоро. После душа, завернувшись в рубашку, он предложил сделать перерыв и пообедать, а потом заняться уточнением ног.       — Ты же не против, если я буду на «ты»? Это как-то… само уже с языка рвется, — улыбался юноша, раскладывая по тарелкам салат. Зелень, помидоры, креветки и немного сыра — а на десерт остатки сырников. — И может, все-таки тебе тоже чай заварить? Вредно пить много кофе. Почки посадишь, да и на сердце это не лучшим образом действует. А еще — зависимость от кофеина. Лучше разбавлять.       — Я не готов так резко менять свои привычки, солнце мое, — недовольно пробубнил Август, тут же запивая эмоцию кофе. Ну и пометив тем самым кружку, чтобы ее никто не забрал. — И на «ты» можно. И балуешь ты меня, — скульптор втянул носом воздух, вылавливая приятные ароматы. — Обираю студента. Докатился.       — Так ты меня теперь называть будешь? Мне нравится, — Самсон тихо засмеялся. И вот — стол покрылся за один раз таким количеством полной посуды, какого еще никогда не было, даже в праздники. — И ничего ты не обираешь. Считай, что это мои подношения тебе. Я ведь восхищаюсь тобой, помнишь? Говорят, боги сильнее и благосклоннее, когда им приносят жертвы… Может, сытый Мастер тоже найдет в себе новые силы?       Правда, гораздо раньше парнишка сам набросился на еду. Стоило признать, что его малоподвижная, но по стечению обстоятельств очень эмоциональная работа тоже отнимала много энергии. Август не стал отвечать и некоторое время просто сидел и прислушивался к той суматохе, что наводил в его темном царстве один маленький человек. Маленький и такой громкий. Он не знал, как к этому относиться и терялся в давно знакомом и изученном пространстве. Никак не мог понять, нравится ли ему это. И потому, вдохнув и не определившись, принялся нащупывать столовые приборы и тарелки, чтобы начать есть.       — Приятного аппетита, — в очередной раз нарушил молчание юноша, к тому моменту, в отличие от медлительного Оберга, оприходовавший половину своей порции. Несчастный скульптор медленно кивнул.       — Ага. И тебе. — Ел Мастер так же неспешно, как и делал все остальное. Он закладывал еду за щеку. Несколько секунд сидел так, а после начинал жевать. — Вкусно. Мне нравится, как ты готовишь, — выдал Август то, с чем определился безоговорочно.       — Хорошо. Так приятно делать это не только для себя, ты не поверишь… — отвечал Самсон с истинной радостью в голосе.       — Такой положительный, — неопределенно хмыкнул Август. — И тело чистое, и душа. Удивительно же… — скульптор заложил в рот еще одну порцию, и его щеки смешно надулись. Волосы, растрепавшись, лезли на лоб, и мужчина их недовольно зачесывал назад.       — Как и у тебя.       Все звуки, кроме голоса, затихли со стороны юноши. Больше не скребли столовые приборы по посуде, и только иногда слышались редкие мелкие глотки. Самсон пил чай и, похоже, глядел прямо на Августа. Рассматривал не менее внимательно, чем тот делал это руками. Август напрягся. Его белесые ослепшие глаза бегали из стороны в сторону, но выдавали лишь напряженную мозговую деятельность. Хотя поза Августа говорила об обратном: он упирался локтями в стол, держал кружку обеими руками и голову исключительно прямо и немного вверх. Он ощущал на себе взгляд. И, конечно, был тихо недоволен.       — Закончил? Продолжим?       — Давай…       И снова они очутились в студии. Самсон уже почти безошибочно принимал нужную позу. Оберг удовлетворенно кивнул и хмыкнул. Даже почти улыбнулся. Он любил, когда все шло по плану. Особенно когда этот план — его.       — Ну что… Мне нужно делать задницу, ибо у твоего прототипа ее пока нет. Позволишь мне лепить твою? Или нет? — Август привычном жестом вытирал вымытые недавно руки о полотенце. И если бы он мог смотреть, то этот жест был бы наполнен вызовом.       — М… Мне трусы снять, так? — задумчиво пробормотал Самсон. — Ладно, это, наверное, можно. Но спереди не трогай. Я пока не готов.       Если бы кто-то смотрел со стороны, то посмеялся бы. Движимый каким-то иррациональным стыдом, Самсон, раздеваясь, поворачивался к слепому спиной, будто тот мог подглядеть. А когда разделся и снова встал, как нужно — прикрывал себя ладонью, пока Август не обошел его сзади. Юноша был совершенно наг. Рубашку он тоже решил снять — она была достаточно длинной, могла помешать. И хотя снова храбрился — ягодицы поджимал отнюдь не только по назиданию Мастера.       — Все. Мои ноги и зад в твоем распоряжении, — неуверенно усмехнулся Самсон, позволяя Обергу приступить к работе. А тот не стал ждать и в один момент вырос за спиной у несчастного студента. Его руки уже сейчас были горячие, растертые, вероятно, специально для комфорта. Сначала они легли на поясницу, а Август напоминал себе этот чудесный изгиб. А после опустились ниже. И вновь мерное дыхание обдавало спину и шею Самсона. А скульптор на этот раз держался ближе обычного.       Это было странно — отдавать себе отчет в том, что такие прикосновения на самом деле ни к чему не толкают. Они были будоражащими. Чувственными. Август всего лишь обводил кожу, прощупывал изгибы мышц и выступы косточек, а отдавались эти ощущения в таких местах, о соприкосновении с которыми и думать не приходилось. Волны жара окатывали лицо Самсона, ползли по внутренним сторонам бедер и животу. Но он был предельно сосредоточен. Выталкивал все лишние мысли из головы с мастерством, какому мог позавидовать упорный последователь тантризма. Август ухмылялся и отстранился, чтобы поправить форму ягодиц из мрамора. Он немного ошибся. У Самсона она была прямо идеальная: круглая, торчащая. Он бы даже назвал ее аппетитной и сочной, но не хотел добавлять еще большей пикантности в их занятие. И так было много.       Когда Август вернулся, сначала гладкой кожи коснулись пальцы, что «затопали» вниз. А после ладони собрали всю форму и объем. Ушли на бока, а сам скульптор восхитился мышечной ямкой. Самсон еще раз напрягся сильнее, потом чуть расслабился. Он естественно чувствовал себя тем спокойнее, чем дальше пальцы Августа находились одновременно от залома между ягодицами и пахом. А то была очень, очень тонкая грань…       — Это странно, конечно, — не теряя сконфуженности в голосе, заговорил юноша.       — Почему? — Август вложил в свой голос столько удивления, на сколько вообще был способен. — Совершенно обычный момент. Представь, что я врач. Совершенно бесполое существо без страстей, — говорил Мастер и не отстранялся. Он задерживался с каждым разом все дольше, влекомый близким контактом. А Самсон шумно выдыхал, кажется, даже непроизвольно приоткрывая рот.       — У врачей, чтобы в таких местах трогали, надо лежать на кушетке мордой вниз и готовиться к процедуре, о которой потом вспоминать не захочешь. А еще у них холодные руки, и они могут позволить себе сделать больно. И массажисты тоже, если массаж лечебный. Ты поначалу тоже хватался. Теперь нет…       — Когда это я хватался? — хмыкнул Август и опустился на колени, чтобы изучать теперь более пикантные места. Конечно, натурщика своего он ни о чем предупреждать был не намерен. Считал, что отвлекающих разговоров достаточно. Но больше прочего он верил в то, что к парнишке его совсем не тянет.       Август начал с внутренней стороны бедра. Изучил ее фигуристость, упругость и верное сочетание естественной худобы и подтянутости. А какой чудесный изгиб давала большая приводящая мышца! После, спустя секунду ожидания, повел руку вверх. Добравшись до залома между ягодицей и ногой, аналогичное сотворил с другой стороны. А потом аккуратно, едва касаясь, начал изучать чуть глубже. В такой позе, увы, ягодицы пусть и прикрывали все пикантное, но вот местечко между ними вполне пришлось прорабатывать. Ну и Август честно изучал. И старался ни о чем не думать, но выходило ли? Нет. Хотя бы потому, что Самсон тут же шумно втянул воздух, вытянувшись и напрягшись сильнее. Дрожь в ногах выдала внутреннюю борьбу: ему хотелось одновременно стиснуть бедра и — открыться ладони Августа, пропуская ее в бешеный жар, к самой нежной коже за яичками, к тонкому шву, уходящему между ягодиц до самого входа… И с таким желанием, ломающим все тело, было уже бессмысленно прятать возбуждение. Потому миг, другой — юноша вытерпел, сколько смог, надеясь, что Мастер успел запомнить хоть что-то, — а потом неожиданно сильно схватил его за запястье, отстраняясь. Нет, невозможно испытывать подобное вместе с человеком, образ которого не забредает в смелые фантазии. Это была не случайная реакция ненасытного подростка. Это — самая настоящая страсть, не терпящая отчужденности. Самсон и сказать ничего не мог. Не мог ни уйти под струи холодной воды, ни продолжать, ни хотя бы просто отпустить чужую руку и расслабиться. Август медленно поднялся и застыл. Его тяжелое дыхание выдавало напряжение, а глаза вновь забегали в попытках прозреть. Спустя мгновение мужчина двинулся навстречу студенту, а его вторая рука потянулась к резонирующему теплом телу. Но ничего не вышло. Самсон, смущенный и пристыженный, отпрянул. Схватил одежду, едва не уронив стул, на котором она висела, и снова метнулся в ванную — смывать неуместные чувства и еще более неуместное их проявление. Но даже чистый и одетый, он не подошел к Августу. Словно перед слепым скульптором он все еще остается голым и беззащитным, смешным и жалким в своих грешных порывах… А потому Самсон только и сделал, что забрал термос и вакуумные контейнеры, в которых приносил еду, быстро попрощался и исчез, обещав явиться еще через два дня. Август молча проводил его взглядом, только с хлопком двери опустив руки. Для себя скульптор решил, что в течение этого времени он как раз и будет остывать под душем.       В следующие дни Август, приступая к пикантным местам скульптуры, спустя полчаса бежал в ванную. И так повторялось не раз и не два. Уже порядком обозлившись, скульптор доделал все, что запомнил, оставшиеся до встречи сутки вновь занимаясь родинками. Видно ли их было на мраморе? Только при детальном рассмотрении, когда свет падал под особенным углом. И это сделало скульптуру особенной, ибо количество видимых пятнышек очень зависело от направления света. Ему, к слову, парнишка тоже представлялся ослепительно белым после сравнения его с солнцем. И сколько ни пытался представить мужчина в образе натурщика живых оттенков, никак не выходило. И когда пришло время встречи, Август проснулся на два часа раньше и бесцельно наворачивал круги по квартире вместе с умным пылесосом, которого называл ласково «идиотище».       Появление Самсона снова было тихим — но теперь не от обиды, а от его смущения и… чувства вины? Натурщик был искренне убежден в том, что мешает ходу работы своими гормональными всплесками, тормозит, стесняет самого Мастера. А потому он тоже извинялся, как мог. Сегодня принес в готовом виде только завтрак, но помимо него — еще целый пакет продуктов.       — Мы ведь сегодня дорабатываем торс и делаем руки? — спрашивал он, раскладывая яйца по ячейкам холодильника, пока Август нюхал стоящие перед ним разогретые блинчики. Мастер медленно пожал плечами, дотрагиваясь пальцами до угощения.       — Может быть. Нам некуда торопиться, — вдруг сообщил Август, отправляя в рот первую порцию.       Самсон повернулся, удивленно взглянув на Мастера. А потом нахмурился, пропустив в голову свои опасения.       — Ты что-то не смог доделать из-за меня, да? Прости, я стараюсь терпеть, но чем дальше мы занимаемся этим, тем сильнее меня кроет… — Самсон прочистил горло и медленно подсел за стол, как обычно, напротив, потупив взгляд. — Не знаю, почему, и не хочу тебе навязываться. Я просто подумал, что дальше должны быть руки, а это, кажется, достаточно безопасная часть тела, и мы оба сможем немного отдохнуть…       — Нет, я все доделал. Так что не бери в голову. Только не беги от меня, как от огня каждый раз, — Август хотел бы добавить что-то из серии «я бы помог» или «я не кусаюсь», но решил, что испугает паренька еще больше. А потом заложил за щеку кусочек блинчика. — Так что относись к этому проще, пожалуйста.       — Мне просто показалось, что… — Самсон запнулся, потому что сам не мог сформулировать, что же ему показалось. Поэтому он вздохнул и не стал договаривать. — Ладно, это неважно. Хорошо.       — Ну и славно. Давай продолжать? — Август не доел, но спешил продолжить. Его руки соскучились уже по теплому молодому телу. И мужчина попеременно нажимал подушечками пальцев на столешницу, как кот.       — Да…       И снова Самсон стоял в знакомой студии. Наконец-то в штанах. После последних своих переживаний юноша в таком виде чувствовал себя уверенно, как никогда — правда, ему казалось, что теперь его поза больше напоминала не Восхищение, а влюбленного трубадура под окном прекрасной дамы. Или картинно падающего в обморок. Та же прижатая к сердцу рука и туманный взор. Хорошо, что голова была заранее сделана… Август обвел мраморный стан, проверяя, все ли совершенно. Пока что неясным местом среди сделанного был только пах. И Мастер тронул и его. А после, разогрев руки, вернулся к студенту.       — Да, будем делать плечи и торс… Рука… — Август провел руками по плечам, нашел ключицы, задержался пальцами на каждой выступающей косточке. Вновь провел по груди, уточняя объем. Но и место чувствительное тоже задевал горячими касаниями. Август сегодня, при детальном рассмотрении, показался очень благодушен. Его лицо было расслаблено, а выбивающиеся из как обычно мокрой укладки волоски не раздражали его. Август нашел руку натурщика и погладил пальцы, останавливаясь на узлах суставов. И они у Самсона оказались ровные, мягкие, почти женственные. Костяшки пальцев — суховатые и слегка мозолистые, но не больше. Выступающие косточки запястья. Вытянутые ногтевые пластины. Только на правой руке слабо искривлялись по направлению друг к другу средний и безымянный пальцы — еще одно маленькое несовершенство, выдающее не только того, кто страстно любит писать от руки (в такой-то век!), но и того, кто неправильно держит ручку. Август оторвался от своего изучения нехотя, возвращаясь к скульптуре. Он набрасывал объемы все быстрее, спеша вернуться к Самсону, к близкому контакту. Но это не мешало работе, а лишь делало Мастера и его движения живыми, скорыми, страстными.       — А ты почему один? — вдруг поинтересовался мужчина. Он верил своей интуиции и носу, который не улавливал еще ни разу от студента чужих запахов. Самсон неопределенно пожал плечом.       — По той же причине, почему у меня почти нет друзей. Приходишь в клубы — сразу начинают лезть. Раз ухоженный — значит, всегда готов, как они считают. А еще я нет-нет да свечусь иногда на видных местах… Ну, в каталогах одежды, как-то и на большие рекламные щиты магазинов попадал. Не знаю, почему, но люди гонятся даже за такой мелкой популярностью, как за трофеем. Ты вот воспринимаешь тело как прототип, как материал… Как по мне, это гораздо лучше, чем быть просто аппетитным куском мяса, который хотят сожрать и отвалиться с сытым брюхом. Поэтому после отношений я немного попробовал походить свободно, без обязательств — с теми, в ком был более-менее уверен. Ну и все. Иногда, бывает, отрываюсь, и то… Я уже сказал, что я примерный мальчик. Верю в любовь до гроба, рай в шалаше, песни под луной и прочее… — Рассказывая, Самсон не смотрел на Августа — его взгляд был оторван от реальности и устремлен куда-то вдаль, за пределы голых стен. Словно там раскинулся какой-то сказочный вид, словно он сам — древний бог в величественном храме, построенном на вершине горы, а оттуда виден весь мир. Юноша успокоился. Он снова стал тем, кем должен был воплотиться в мраморе. — Так что я и тут почти чистый. Не совсем, конечно, что-то все-таки было, но жиголо номер один в городе или хотя бы в моем районе — это точно не я.       — Хм. Ты просто красивый, — Август улыбнулся, неожиданно оказавшись близко к Самсону. И его руки незамедлительно нашли неисследованные участки на предплечьях. — Красивым людям всегда сложнее. Причина зависти слишком видна. И общество никогда, как бы развито оно ни было, не лишится стереотипов. Ибо люди ограниченные. Вот… — скульптор завис над Самсоном, поворачивая голову, как филин: словно отдельно от тела. — Да и ты правда… Вызываешь восхищение. Вдохновение, — Август замер, а его голос становился тихим и проникающим. — Я тобой вдохновлен.       — Ты впервые сам спросил меня о чем-то. Это приятно... — Самсон прикрыл глаза, тихо и резко выдыхая воздух вместо смеха. А затем замолчал — на минуту, может, на две; но Мастер работал, а по странному внутреннему, не проявленному в теле напряжению юноши было ясно, что он еще должен что-то сказать, но пока не знает, что и как. Его разум погрузился в густой дурманящий туман предчувствия. В речи Августа «вдохновение» слышалось как «страсть», «влюбленность» или даже «любовь». Странно, но такое признание — почти исповедь — Самсон принимал спокойнее, нежели их неловкую, постоянно балансирующую на грани между безразличием и извращением близость. Открытие такого чувства казалось ему правильным и естественным, поскольку вступало в резонанс с его собственным. Юноша был вдохновлен Августом давно: как студент, как исследователь. Он был вдохновлен, как зритель и поклонник. И это вдохновение, эта влюбленность в истинный талант могла найти лишь два исхода после живой встречи с Мастером: либо остаться законсервированной в самой себе, в вакууме восприятия чистого творчества, либо преобразиться в нечто всеобъемлющее, целостное. Поэтому Самсон встретил Оберга и принял его приглашение так отчужденно: он должен был пережить внутренний конфликт, наложить образ человека на его душу, отраженную в скульптурах. Поэтому он, хотя Август и отрицал факт того, что работы определяют Мастера, в беседах стремился найти связь между своей абстрактной романтической любовью и конкретной личностью. Поэтому он так боялся сексуальности, которая проросла на почве физической связи и психического влечения. Боялся греха, который может разрушить, исказить еще не укрепившееся понимание собственных желаний. В конце концов, он панически боялся того, что Август может оказаться обычным человеком — таким же жадным и мелочным, как и те, кто многомиллионно населял этот мир… А теперь Самсон обрел мир. Он был уверен в себе и своих стремлениях. Он принимал их, как предназначение, и готов был стать для Августа кем угодно и чем угодно. Не сразу. Но — до конца.       — Тебя испугало это? Или ты опять нервничаешь? — Август решил, что молчание затянулось. И ему совсем не хотелось упустить из рук золотую рыбку, свой маленький лучик солнца. Оберг и сам не замечал, как время, которое он находился рядом с Самсоном, начало растягиваться и увеличиваться. Он не хотел отходить. Он давно устал чувствовать себя в мире, как среди мрамора. И кто-то теплый и живой вызывал неописуемый, несдерживаемый восторг.       — Нет, — коротко ответил Самсон. А потом медленно вышел из позы, разминая уставшую шею — но не отстранился и даже придержал Августа. Он держал сильную ладонь скульптора в обеих руках, словно та была какой-то драгоценностью, бережно перебирая пальцы и оглаживая выступающие переплетения вен. — Если я тебя вдохновляю, то я хочу, чтобы эта скульптура стала твоим триумфом, твоим Воскресением. Восхищением твоим… А для этого ты не должен отвлекаться. Тебе нужно собрать всю свою силу. Весь талант… Ты должен сделать все так, чтобы и механический глаз увидел, как прекрасен и велик Мастер. Так, чтобы люди после этого сами захотели оставаться чистыми… Чтобы они испытывали то же, что и я, встретив тебя впервые в твоих работах. И чтобы ты, принимая их ликование, почувствовал, чего ты на самом деле достоин. А пока я тебе это покажу сам…       И тут Самсон склонился и приник губами к пальцам Августа. Он целовал персты, как целуют их господину в знак уважения и покорности, а потом — тыльную сторону ладони, выше, в знак обожания. Он ластился, подобно собаке или коту, отираясь о грубую кожу носом и скулами, лбом — в знак благодарности. А затем юноша перевернул руку ладонью вверх — и жаркое дыхание коснулось запястья на точке пульса. Еще один поцелуй — в знак заботы. А следующий был любовным. Еще не к человеку, но к его мастерству. Мясистое основание большого пальца. Горячие подушечки, плотные и неровные от царапин и заусенцев. И в конце — самый центр ладони. Ласка Самсона стала страстной. Он с силой жался губами к чувствительному месту в самом переплетении неровных линий, потягивал, даже засасывал, оставляя на раскаленной коже влажный стынущий след. В тот момент, когда Август еще ничего не знал о Самсоне, тот любил его часами и сутками, бродя по галерее и умирая над скучными, скудными книгами. Млел от эротических мотивов в одних скульптурах и сострадал горю и одиночеству в других. Он, как мог, показывал свой трепет, преданность, долгое глубокое чувство. Рассказывал обо всем самым понятным для Оберга языком: через прикосновения. Тот замирал и дышал глубоко, часто моргая. Его руки дрожали, а на лице поселилась странная эмоция, сочетавшая в себе нервозность и удовольствие. Когда Самсон закончил, Август потянулся к нему и взял того за плечо, чтобы студент не упорхнул так скоро, как он умеет это делать.       — Как же мне не отвлекаться после такого? Я все сделаю и попытаюсь передать то, что чувствую… Но… Не убегай от меня, — Оберг чуть сжал пальцы на чужой руке, но не держал сильно. И позволял от него уйти. Его руки плавились после ласки, являясь одним из самых чувствительных мест на теле после трагедии. И он тонул в чужой эмоциональности и том тепле, которого давно не ощущал в своей жизни. Он выдавливал из себя слова не оттого, что они были тяжелы. Ему было тяжело передать их с верной интонацией, словно все мышцы лица и язык немели в привычном печальном облачении. — Останься дольше.       — Не убегу, — пообещал Самсон. И в следующую же секунду его губы прижались к губам Оберга. Уже не Мастера, но человека. То был горячий, отложенный поцелуй… На день, на несколько часов — неважно. Он успел стать долгожданным. Красивые руки натурщика обвились вокруг шеи мужчины, привлекая его ближе и удерживая на месте, пока он сам льнул всем телом, нагим горячим торсом к Августу. И этот живой поцелуй был почти невинен. Он не требовал большего, не требовал похоти. Лишь стал ответным признанием. Кульминацией их связи… А затем Самсон отстранился — распаленный, открытый, податливый. Руки его снова обняли ладонь скульптора — теперь другую, обделенную до сих пор вниманием — гладя и сжимая. — Я могу остаться до вечера сегодня… Ты будешь работать над скульптурой, я приготовлю поесть… И мы проведем время вместе. Хочешь?       — Хочу. Оставайся… Но ничего нового ты не увидишь. Я сижу, днями и ночами разговаривая с работами. Да и все… — Август ухмыльнулся привычной кривой улыбкой и нехотя отнял руку у парнишки. — Ладно… Надо собраться и продолжить делать… Стой смирно.       И скульптор приступил. Он делал все быстро, оставаясь в благодушном настроении даже тогда, когда материал вел себя непослушно, а рука срывалась на какой-то мелкой детали. Он все думал, как выглядит его пристанище для Самсона? Неуютно, наверное. Нелепо. Он попутно вспоминал, где у него лежит плед, который тоже в свое время подарил ему Захар «для уюта». Ему было приятно и страшно одновременно. Он так давно ни с кем не жил в одном помещении, что с каждой секундой после поспешного решения на голову наваливалась тяжесть. «Комнат много. Мальчишка может выбрать любую, верно? Пусть выбирает. Да?» — успокаивал сам себя Мастер, очередной раз выписывая руками узоры на спине студента, а после возвращаясь к мрамору. Но он зря переживал. Самсон был легок. Он понимал: сегодня они проведут вместе еще не так много времени, как могли бы — но достаточно для начала. И сперва в этой квартире будет приготовлен настоящий ужин. А завтра юноша рискнет прийти без приглашения, как солнце, что своенравно лезет с утра в окно, слепя глаза и вырывая из дремы. Полупустое логово постепенно оживет — вместе со всеми его глиняными и каменными обитателями. И, быть может, однажды получится убедить Августа позвать других гостей…       — Август… Я понимаю, что это еще слишком преждевременный вопрос… — начал Самсон, улыбаясь своим мыслям и приятной щекотке на плече, которая задержалась после последнего подхода скульптора. — Но ты собираешься оставить меня своим натурщиком? После «Восхищения»?       — Конечно. Ты мне нужен. Я не найду больше такого чистого и отзывчивого, — хмыкнул Оберг такому очевидному, как ему казалось, факту и срезал лишний объем со скульптуры. Сейчас он выводил выступающие ребра. — Я надеюсь, я тебе тоже не осточертею. Я знаю, я сложный тип.       — Я тоже это уже знаю. — Юноша рассмеялся. — Это не пугает. Я спрашиваю потому, что хочу сам… И потому что я могу быть ревнивым. Скажи спасибо, что я еще не расспрашиваю тебя про скульптуры других обнаженных мужчин…       — Всяко бывало, — важно покачал головой Август и застыл. Вероятно, что-то вспомнил, улыбнулся. Но его руки продолжили работу, а пальцы проминали в мягкой материи нужные и важные ямки, определяющие индивидуальность парнишки.       — Бывало? — в голосе Самсона тут же послышалась немного преувеличенная обида. — Это что-то из того «всякого» тебя так обрадовало?       — Нет. Не это меня порадовало, — лукавил Август, возвращаясь обратно к юноше. Он тут же оказался за спиной, выискивая новые и неизведанные черты на плечевом поясе. Он осматривал лопатки и предплечья, натужно сопя и совершенно не собираясь продолжать эту тему. И все еще улыбался.       — Тогда что? Знаешь, ты не так часто ходишь столь довольным, чтобы я мог взять и не обращать внимания…       — Мне нравится ощущать это, — просто ответил Август, грубо выравнивая сбившуюся позу. А после, удовлетворившись своими проказами, вернулся обратно к скульптуре. — Ощущать, что меня к прошлому ревнует юнец. Самое нелогичное, что можно сделать. Нелогичное, иррациональное… И, как все, подобное твоему поведению, полное жизни и юности. Я уже и позабыл, каково это.       Самсон довольно засопел, сменяя гнев на милость, и тут же возмущенное напряжение, родившееся в его мышцах минутой раньше, разгладилось. Однако некоторые требовательные нотки в голосе не пропали. Да юноша и рад был снова засыпать скульптора вопросами.       — Тогда расскажи, как это было раньше. Кем и чем ты вдохновлялся до меня? С чего начинал? Ты пока молодой творец, о твоей жизни мало что известно. А я хотел бы стать тем, кто ее запишет…       — Что было, то прошло. Тем более, я прошел большой путь изучения, становления… Я был восхищен каждой дрянной собакой. Только потом понял, что внешность и ее фактурность, ее цепляемость — вещи совершенно разные. Молодой был, зеленый. И, как факт, глупый. — Август зажевал губу, яростно накидывая объем на случайно срезанную лопатку. — Я был плоский. Боль делает людей глубокими. Несовершенства дают фактуру. И в моменте, который я запечатлеваю, важен лишь внутренний мотив героя. Ибо выражения глаз не определяют их красоту, а их красота в свою очередь никогда не сделает взгляд глубоким. Понимаешь? — Под руками Августа прорисовывались мышцы. И скульптор, погладив мраморного Самсона, удовлетворился результатом. — Да еще и темные времена. Так что кто бы ни вдохновлял меня раньше, ни один из них не сделает это так, как ты. Раньше я говорил лишь о красоте тела. После — о своей боли. А теперь я говорю о том, какой чудесный лучик солнца посетил дом слепца. И хоть он солнца не видит, да согрелся.       — Глядя на тебя сейчас, с трудом верится, что ты мог быть недостаточно глубок или недостаточно разборчив, — грустно улыбнулся юноша и вздохнул. — Но я поверю. И постараюсь, чтобы вместе со мной тебе еще долго было о чем говорить… — Снова вздох сорвался с тонких ноздрей. Задумчивый, тяжелый — даже странно было слышать такое от Самсона. А потом тихо щелкнули двинувшиеся суставы, тихо зашлепали босые ноги по направлению к Мастеру. Юноша остановился в метре от работы, молчаливо осматривая то ли своего двойника, то ли того, кто над ним работал. А потом окликнул: — Август?       — М? — не отвлекаясь от своего изваяния, промычал мужчина, приглаживая неровные стыки.       — Прохладно стало. Я пойду на кухню, сделаю нам поесть. А ты приходи позже… Поговорим еще. Я хочу с тобой говорить.       И в миг, когда ничто не смогло бы спугнуть Августа и навредить его делу, аккуратная рука Самсона легла ему на плечо, а потом — на голову, пригладив слипшиеся от воды и каменной пыли волосы. Юноша ничего не говорил о скульптуре — по крайней мере, пока она не закончена. Но в одном этом прикосновении читалась бесконечная вера, похвала, уважение... что-то еще. Какой-то знак близости. Самсон привычно уходил из студии — в привычное время, и даже намного позже. Но он оставался рядом, в этих стенах, чтобы позаботиться. И хотя Август работал, не выходя из дома, с этой работы в знакомой соседней комнате его теперь кто-то ждал.