Живые

      Солнце назойливо лезло в окно, требовало открыть глаза. Осенью от него было не скрыться, а окна спальни — и студии — Августа, как положено комнате творца, смотрели на восток. Самсон зажмурился и натянул тонкое одеяло повыше на лицо, но все равно уже проснулся. И просыпался всегда быстро и рано. Повезло им с Августом, в частности, тем, что их суточные режимы почти совпадали.       И вот золотые ресницы дрогнули, а веки приподнялись, обнажая уже с утра будто бы хитрый и пытливый взгляд. Пряча нос и губы под постелью, как под паранджой, Самсон повернулся лицом в комнату. Он все хотел проснуться раньше Августа, влезть в его день вторым солнцем, но сегодня ему, как и всю неделю до, не суждено было это сделать. Август уже сидел в кресле напротив и смотрел на натурщика, взволнованный его пробуждением. Но он все равно совершенно не двигался и завис, словно удав над жертвой.       — Август! Ты опять?.. — раздосадованно протянул Самсон, снимая край одеяла со рта. — Сколько ты уже меня рассматриваешь?       — Снова. Каждый раз ты это делаешь иначе, — улыбнулся скульптор и подался вперед, упираясь локтями о колени. — Но, если тебя это волнует, еду и кофе я не готовил. Я мог бы, чтобы сделать тебе приятно… Но нет. У меня было по плану с утра два часа — смотрю на Самсона и восхищаюсь его глупости. Ибо только по глупости человек мог бы согласиться жить с таким чудовищем типа меня.       — Ой, а… — Самсон рассмеялся и кинул в Августа подушкой. Перевернувшись на живот и спустив одеяло еще ниже, он вытянулся, демонстрируя Мастеру рельеф спины во всей красе, и только потом резко, будто отпружинив, встал с кровати. — Пойдем тогда, чудовище мое, завтракать. Все равно я сам хотел готовить.       И, поцеловав Мастера, натурщик повлек его за собой в кухню. Несомненно, за почти месяц совместной жизни что-то изменилось в квартире Оберга. Здесь стало больше вещей — вещей Самсона, — и меньше мраморной и гипсовой пыли, потому что юноша серьезно взялся за ее удаление. Сменилась кое-какая мебель — и особенно заметно это было по размерам нового гардероба, которому предстояло вместить в себя все наряды принятого одиноким скульптором модника. А еще Самсон позаботился о том, чтобы в квартире Августа появились живые цветы. Видите ли, это было очень важно для поддержания микроклимата в квартире — особенно такой, где регулярно ведутся работы, негативно влияющие на уровень влажности воздуха. Сначала скульптор воспринял все в штыки и почти с ненавистью относился к зелени. Но по прошествии времени привык, втянулся, и даже самостоятельно начал ухаживать за каждым новым жителем своего жилища. У Августа даже появились новые друзья: кактус Адам, потому как его форма очень отчетливо напоминала член (а Мастер это больно уважал) и странное деревце с красными плодами по имени Ева. Комментарии по поводу выбора имен для растений скульптор давать отказывался.       — И что ты будешь готовить? — спросил уже на кухне Август. С появлением зрения он поменялся мало. Начал ровнее двигаться, был увереннее в себе, но его пытливый взгляд настоящего скульптора чаще пугал людей, нежели располагал к себе. — Кофе будет? — заулыбался мужчина, подтолкнув свою любимую кружку к Самсону. Та с дребезжанием приблизилась.       — Приготовлю творожную запеканку, как ты любишь. А кофе потерпит. Желудок нагрузишь, — безапелляционно ответил маленький тиран по части здоровья и ухода за собой, расплываясь в безупречной белозубой улыбке. Мужчина закатил глаза и фыркнул. И ударил пальцем по сенсорной панели телевизора — еще одного нового обретения дома у Оберга. Экран моргнул, включился международный канал искусств.        «...А теперь — итоги, — зазвучал бойкий голос ведущей. Август заметил, что глаза женщины почти не бегают по телесуфлеру. На цифровом экране возле нее тем временем появились обзорные кадры из до боли уже знакомой галереи. — Наконец закрылся выставочный сезон, ставший самым любопытным событием последних месяцев. Скульптор Август Оберг, выбывший из конкурса римской выставки летом, поразил всех в начале сентября своим триумфальным возвращением после операции по протезированию глаз. Восстановление осуществлялось с использованием новых биотехнологий в исследовательском центре компании aSperanza.       В Парижском биеннале Август участвовал с провокационной скульптурной композицией «Живые». Это — его автопортрет в паре с Самсоном Моро, известным благодаря модельным работам в рекламе эко-одежды...»       Видеоряд к концу сообщения занимал полный экран, а в фокусе появилась сперва скульптура Оберга, а потом и сам Август. Это была врезка с фрагментом его интервью на церемонии награждения. Скульптор выглядел спокойно и слишком высоко держал подбородок.        «Содержание вашей скульптуры — это очень смелый выход, господин Оберг. Многие восприняли ее, как исповедь, — звучал за кадром голос корреспондента. — Скажите, были ли какие-то сомнения у вас перед выставкой? Стоило ли делиться с миром чем-то настолько личным?»        «О нет, у меня есть намного более глубокое личное, если вы об этом, — Август натянул на лицо щедрую улыбку, но выглядел так, словно ему это противно. — И тогда моя скульптора украсила бы новый раздел в определенной категории сайтов для взрослых. Нет, сомнений не было никаких. Я долго готовился к этой выставке и хотел ворваться с чем-то новым, чего от меня не ожидали бы. Все вышло».        «Вы, несомненно, смогли поразить всех. И не только скульптурой. Мир еще помнит ваши прежние заявления. И восстановление зрения — очевидно, большой шаг для вас. Значит ли это, что «Живые» — последняя композиция, которую вы изваяли вслепую?»        «Я собираюсь в будущем усовершенствовать свою технику гиперреализма. Впрочем, это не отменяет того факта, что ваяю я без глаз. Ибо я не изменяю своим принципам. И никто не может передать форму и фактуру лучше слепца, — улыбнулся Август».        «Думаю, через полгода нас ждет еще одно открытие! Кстати, о принципах. Помнится, раньше вы заявляли, что ненавидите мир. Но теперь даже ваша скульптура содержит в себе некий духовный подъем. Что-то изменилось внутри вас?»        «Определенно! Меня научили, что жизнь в мир нужно вдыхать самому человеку. Раньше мое творчество было полно негативных мотивов. Не потому, что все вокруг мертво. Мертв оказался я, — уверенно чеканил скульптор, задумчиво разминая руки. — Я нашел вдохновение и учителя там, где не ожидал. Но это не отменяет того факта, что людей я ненавижу, потому что они все всегда утрируют, — ухмыльнулся Мастер, стрельнув взглядом в объектив камеры. — Но теперь бороться с этим я буду иными методами».       После этого видеоряд снова вернулся в студию, к ведущей.        «В чем мы и пожелаем Августу Обергу удачи. Его скульптура „Живые” получила главный приз и заняла почетное место на выставке. Теперь в течение полугода ее ждет путешествие по главным музеям Евразии. Каждый желающей будет иметь возможность прикоснуться к нашему новому, современному высокому искусству».       — Сочувствую скульптуре. Я бы не вынес таких переездов, — вздохнул Самсон по окончании репортажа, приглушая звук телевизора. Тут и завтрак оказался на столе, а кружка Августа наполнилась чем-то темным. Правда, вопреки мимолетной надежде скульптора на милосердие Самсона, это все-таки оказался чай.       — Зато все будут мне завидовать. Смотри, в общем. Главная мысль произведения, знаешь какая? Будь чистым или в меру роботом, и тебе перепадет от очень хорошенького кого-нибудь. Ну разве я не бог маркетинговой мысли, а? — уверенно говорил мужчина, закладывая за щеку завтрак.       — Ты это только что придумал, — рассмеялся Самсон. — Ужас, если бы ты такое на камеру сказал, тебя бы больше никуда не взяли. Нет, совет бы, несомненно, каждый взял на заметку — но ты низверг бы весь пафос напыщенных творцов. В этом клубе такие прагматики не нужны!       — Да в смысле? Ну я могу тебе это сказать очень сложными красивыми словами, но разве сейчас погрешил против истины? Нет, — Оберг говорил совершенно серьезно и весьма авторитетно, однако то и дело сбивался на легкую ухмылку. Только чем дальше он смотрел на натурщика, тем меньше мог сосредоточиться на завтраке или их текущей теме. — Мне нравится, как ты звучишь, когда смеешься. Но смотреть нравится не меньше.       — А мне нравится смотреть, как ты смотришь, — без заминки отбил Самсон, улыбаясь шире. — Кто бы мог подумать, что взгляд может быть таким сексуальным… А когда этот пронзительный сексуальный взгляд принадлежит и без того сексуальному мужчине с сильными руками… — и продолжение фразы пропало за огромным куском запеканки, от которого у Самсона округлились щеки. Хитро щурясь, он смотрел прямо в льдисто-голубые глаза Августа и жадно жевал, очевидно, демонстрируя через аппетит к еде голод кое в чем другом. Скульптор выглядел отстраненно, но тихо улыбался себе под нос.       — Сначала работа. Мне надо закончить кое-что… Там архитектура, ну а после… После мне нужно будет вдохновение… Я буду посвящать тебе каждую свою работу… А, ну и парочку Захару, чтобы не обижался.       Август застыл перед распахнутым окном мастерской. В комнату ворвалось утреннее холодное солнце, окрашивая стены и скульптуру в углу во всевозможные оттенки розового, желтого и голубого. Самсон стоял рядом — живая копия будущей композиции, взбудораженный и ждущий. Мастер улыбнулся, приветствуя новый день, и взял с подоконника черную, плотную повязку. Именно она теперь имитировала для Оберга слепоту. И когда мир для мужчины вновь померк, свет и цвет оставили его очи, руки скульптора нервно взмыли вверх над несовершенной еще работой. Тень Августа заметалась в залитой светом комнате, что сокол над жертвой высоко в небе. Тень Августа против света всего мира. И все же кто может лучше рассказать нам о форме и сути вещей, если не слепец? Кто может лучше передать, как быть истинно живым, если не мертвец? Кто сможет поведать о свете, если не тень?

Художники пишут глазами любви, и только глазам любви следует судить их. Готхольд Э. Лессинг