Глава 6
7 ноября 2017 г., 00:00
Согласие было дано в тот же тяжелый день. Август действительно прошел дистанционное собеседование, ему выслали список необходимых к прохождению первичных анализов и справок, которые можно было получить в областной больнице. Как оказалось, Оберг подошел. И дата операции была назначена через две недели. Мастер реагировал на это несколько скомканно, но в основном никак не выражал ни положительного, ни отрицательного отношения. Да и с Самсоном по этому поводу бесед не вел, душу не изливал, идти на контакт отказывался и стал еще мрачнее, чем раньше. Закрылся и абстрагировался от натурщика. С Захаром связался только в конце недели и сослался на то, что смертельно занят и уже даже не спал несколько дней. Это не могло не настораживать.
В какой-то прекрасный момент терпение Самсона лопнуло. И ему пришлось воочию ощутить хладнокровие мастера, когда последний перестал отвечать на звонки. Более того, когда юноша пришел к Августу домой, ему по истечении второй недели просто не открыли. После настойчивой серии стуков в дверь ничто не зашевелилось по ту сторону, никто грузно не поднялся, не топал оглушающе громко, не водил руками по стенам. Ничего. Тишина и мертвецкое спокойствие не шелохнулись перед истерзанным в сомнениях и страхе юношей. Август просто не отвечал и даже не предупредил никого и ни о чем. До операции оставалось два дня.
Все были уверены, что Оберг не соизволит появиться или вежливо отказаться от такого щедрого подарка судьбы. Самсон оставил ему десятки гневных и полных отчаяния голосовых писем, в последнем из которых сообщил, что будет ждать в назначенный день в девять утра на вокзале, потому что собирался сопроводить Августа в клинику. Примерно то же самое сделал и Захар, вынужденный принимать все атаки Самсона на себя. Судя по тону последних звонков, натурщик еще и рассказал о сути своих отношений со скульптором, и мастер, если он вообще прослушивал почту, имел возможность столкнуться с суровыми упреками по поводу того, что «негоже так поступать с влюбленным в тебя мальчишкой». А потом выяснилось, что Август молча связался с представителями клиники и добрался до центра своим ходом. Его встретила и проводила медсестра, скульптора зарегистрировали, и только после этого доведенный до истерики Самсон получил звонок от сестры:
— Он уже здесь.
Тут же оказался оповещен и готовый подавать в розыск Захар. Пришлось им обоим, искусствоведу и директору музея, встретиться и отправиться ближайшим скоростным поездом за своим подопечным. И слава богу, что в тот момент Августа отделяло от объединенной ярости расстояние и отсутствие прямой связи...
Вечером первого госпитального дня все наконец встретились в приемной клиники. Обиженные до глубины души Захар и Самсон, сестра Самсона (высокая, темноволосая и кажущаяся очень холодной женщина лет тридцати — даже по голосу и манере общения между родственниками, на первый взгляд, невозможно было обнаружить ничего общего), до неприличия дружелюбная медсестра и доставленный ею с другого этажа после очередных проверок скульптор.
— Добрый день! — благодушно ворвался Август в общее настроение апатии. Он чувствовал себя некомфортно, ибо находился в новом месте и был уверен, что никто ему не поможет дойти до койки после отшельничества. Но выходило совсем наоборот, и целый день его водили по огромному комплексу едва ли не за руку. И за весь день, полный возни с документами, каких-то тестов и недолгого одинокого перерыва в местном кафетерии, Август о койке даже не услышал.
— Здравствуй, пропавший без вести, — проворчал Захар, скрещивая руки на груди. Самсон молчал, и Август мог догадаться о его присутствии только по приветствию медсестры.
— У меня был план. Есть план, — пояснил тут же скульптор, поднимая ладони в защитном жесте. Но он тут же переключился, словно ничего криминального не совершил. — Эти процедуры очень утомляют… Мне, по-моему, только в задницу не заглянули.
— Какой, к черту, план?! Август, ты в своем уме?! Мы сами разве что в задницу не заглянули, чтобы тебя найти, а ты уехал! Один! — не сдержался Захар. Как и всегда, он очень широко размахивал руками, а возмущение выражал весьма громко, и, может, если бы не железное самообладание хозяйки этого места и ее строгий взгляд, то и кинулся бы на скульптора с кулаками в сердцах.
— Чего кричишь? Перестань. Вот это не по плану. Я думал, вы обрадуетесь тому, что я две недели запойно творил, — фыркнул скульптор, зачесав назад и так прилизанные волосы. Он напустил на себя излишнюю холодность и даже будто бы слегка обиделся в ответ на недоверие. — И, похоже, я сделал что-то грандиозное. Вот это точно прорыв. Мой личный, во всяком случае. Давно я так не мог… А ты кричишь.
— А что, кто-то знал, что ты творил, что ли? Ох, Август… — Захар хмыкнул, потом вздохнул, но все же сдался. В отличие от Самсона, который все так же молчал. А может, его уже и не было рядом?
— Господин Оберг, — голос госпожи Моро сложно было с чем-то спутать — он ледяным эхом отдавался от холодных полированных стен и отражающих свет титановых пластин, на потолке. Очевидно, ей были мало интересны чужие личные беседы. Таких людей, согласно расхожему стереотипу, обычно вовсе ничего не интересует, кроме собственной практической деятельности — и все же каким-то образом она была способна на участие. — Спешу сообщить, что ваша регистрация окончена, а все тесты сданы успешно. Мы приступим к работе над протезами в ближайшие дни, а теперь вы, полагаю, хотите наконец пройти в палату. Там вы сможете разрешить все свои разногласия. Полагаю, вас ждет долгий разговор.
— Спасибо, — почти страдальчески отозвался Оберг, осознавая, что сейчас он будет получать под расписку выговоры, штрафы, а, возможно, и телесные наказания. Но скульптор доверчиво уцепился за Захара. — Пошли?
Когда они вошли в палату, Оберг вжал голову в плечи от обрушившейся на него тишины. В палате стояло эхо, а это значит, она оказалась большой. Где-то посередине — кровать, это ему сказал Захар. У Августа здесь был свой личный санузел и две тумбочки у кровати, что несказанно порадовало его. Он посчитал именно этот фактор одним из основных свойств высокого уровня палаты. «Почти королевская!» — как после заявил Мастер, изучая ладонью поверхность мебели.
— Вообще в таких заведениях я чувствую себя страшно отсталым. Слышал, какой-то товарищ ходил с телефоном, который говорил ему направление движения. И читал ему что-то! Представляете? Таких средств стоит, однозначно, — ворчал Август, устало рухнув на кровать.
— Это уже лет тридцать такое водится, Август… — Захар устало вздохнул. Видно, в этот раз он был настолько недоволен Обергом, что не мог просто подшутить над другом, как это бывало. — Ты очень сильно обидел Самсона. Я рад, что тебя осенило такое вдохновение, и он наверняка тоже, но не ожидай, что он просто тебя простит. Ты исчез в такой сложный момент — и совсем не подумал о том, как он это поймет?
— В смысле? — не понимающе Август посмотрел на источник звука. — Я же ему уже сказал о своих чувствах. Мне надо было переварить. Не отзывался — значит, переваривал. Переварил — отозвался, — четко расставил приоритеты мужчина, на своем колене рубящими движениями ладони показывая этапы мысленного пути. — Он мне сломал систему всю. И мне нужно было понять, где и что теперь находится. На каком месте. Изменило ли мое решение что-либо. Что я сделал не так?
— Оставил его одного. И забыл, что у него совсем другой склад характера. Слушай, да многого можно ожидать от человека, который просто исчез… Твою дверь не сняли с петель только потому, что я знаю, что ты можешь пропадать вот так! Признайся, ты вообще проверял голосовую почту?
— Ну да, я вообще не проверял голосовую почту… — уже менее уверенно в своей правоте заговорил скульптор. — Я думал и начал лепить. Сделал новую скульптуру за такой рекордный срок. С Самсоном же! Я забыл, что жизнь течет... — Август почесал затылок, пожимая плечами. — Мне нужно было подумать. Я забыл предупредить, как я это делаю… Плохо вышло.
— Именно в эти две недели он закончил Академию, — терпеливо пояснил Захар. — И защитил диссертацию. Смею напомнить, что он исследовал именно твою личность и творчество, а потому хотел, чтобы ты присутствовал — или хотя бы поговорил с ним накануне… Ох уж он намучился с этим в свете того, что между вами произошло! Но Август есть Август. — Послышался глубокий вздох. — Конечно, если бы Самсон был обижен на тебя смертельно, то вряд ли приехал бы. Он, в общем, пойдет за тобой на край света. Но все же он обижен. И я просто довожу до твоего сведения, в чем именно ты провинился. А теперь, будь добр, сделай все, чтобы мальчик снова стремился к тебе каждый день. Он свободен теперь, так что остановится в городе на время твоего лечения — мне-то, увы, придется отбыть уже завтра утром. Я буду приезжать, но в остальном — оставляю тебя на полное его попечение. У него на тебя теперь куда больше влияния, думается мне…
— Да не больше влияния. Да Захар, все, мне и так уже очень стыдно! — отмахнулся мужчина, вздохнув. Только теперь он действительно понял, чего стоила его эйфория Самсону. Да и Мастер действительно частенько забывал, что люди отличаются от скульптур наличием чувств, эмоций и меньшим терпением к выходкам творческой натуры — грубой творческой натуры Оберга. Мужчина знал, что его характер далеко не самый простой. Еще он знал, что является неприятным типом. И теперь действительно сокрушался по тому, что так случайно променял то, что казалось ему бесконечно важным. — А это… где он сейчас?
— Общается с сестрой, надо думать. Он это затеял — вот и считает нужным лично все перепроверять. Еще, наверное, выясняет порядок приема посетителей — если не напрашивается жить в этой палате вместе с тобой… — Захар усмехнулся. А после скрипнула где-то в отдалении дверь, и в палату зашли несколько человек. — Вот он, кстати, — тут же отреагировал Захар, а уже тише добавил: — и с ним госпожа Моро и врач...
— Господин Оберг, — Август, — мы с вами так и не познакомились лично, — перебил его знакомый женский голос. — Меня зовут Джоанна. Официоза не нужно. Вы наш гость. Со мной доктор Рафаэль Маттеи, он будет вас курировать. Любые вопросы можете задавать ему.
— Здравствуйте, — коротко произнес доктор — судя по голосу, довольно молодой, не старше сорока, и подошел ближе, чтобы пожать руку Захару и Августу. Дышал он с характерным присвистом обладателя искусственных легких. Скульптор на такое дело только неприятно поморщился.
— Пообщаетесь позже. Доктор Маттеи, вы свободны, — мгновенно распорядилась Джоанна. — Как вам ваша палата, Август?
— Здравствуйте, — в смятении от скорости сменяющихся событий произнес Август. Его немного настораживала доминантная личность женщины, но скульптор старался быть вежливым и приличным. Посему пробормотал: — Приятно познакомиться. А палата замечательная! Тут две тумбочки.
Джоанна замолчала на мгновение, видно, не зная, как реагировать на комментарий относительно тумбочек. Так и можно было представить, как она переглядывается с Самсоном и Захаром, чтобы получить какой-то кивок вроде «это нормально». Поэтому следующая реплика оказалась такой же невозмутимой, а нацелена была на то, чтобы описать все иные достоинства палаты.
— Она оснащена системой управления комфортом, настроенной на голосовые сообщения. Вы можете просто обращаться к компьютеру, как к человеку. Чтобы не было ложных срабатываний, сначала вызовите его номером триста шесть, — послышался короткий писк, видно, обозначивший активацию систем. — Это номер вашей палаты. Затем включается пятисекундное ожидание команды. Можете просить включить кондиционер, открыть жалюзи, связать вас с доктором, сестринским постом, мной или любым телефонным номером. Ваша постель оснащена датчиками, так что можете еще узнать свою температуру тела и давление, если вам интересно, узнать время или запросить ход вашего лечения. Пользоваться компьютером не обязательно, но в отдельных случаях может быть удобно. По крайней мере, информацию от него получать легче. — Джоанна приостановилась, вероятно, ожидая получить реакцию. Ей вполне достаточно было посмотреть на выражение лица Августа, который не мог скрыть своего удивления и недовольства странными новыми правилами в клиниках. Мастер все думал о том, что делать, если он забудет, как зовут компьютер. Послышалось приглушенное хихиканье Самсона, а после его сестра добавила, словно прочитав мысли скульптора: — Триста шесть. Вы не забудете. У изголовья кровати и на обеих тумбочках есть насечки с номерами. Они объемные. Что касается операции — протезы будут готовы послезавтра. Вечером этого дня произведем установку. Дальше — будем смотреть. А пока отдыхайте. Обо всем, что касается досуга во время вашего пребывания здесь, расскажет Самсон. Если у вас нет ко мне вопросов, я вас оставлю.
— Нет к вам вопросов, спасибо большое, — пробормотал мужчина, до самой макушки нагруженный новой информацией. Женщина говорила слишком быстро, единственное, что уловил Август — это то, что номер можно забыть, он где-то записан, а если все пойдет плохо, можно утопиться в бассейне. Но озвучивать свои мысли не стал, лишь скривив лицо в неком подобии улыбки.
— Я тоже пойду, Август, — быстро вставился Захар, очевидно, надеясь не потеряться в клинике под надзором Джоанны. — Позвоню завтра. Удачи тебе!
— Вот так, значит, да? Может, ты меня в последний раз видишь! Но ладно, иди-иди, — ухмыльнулся мужчина, которому вдруг пришла в голову мысль, что когда он будет видеть своего закадычного друга, еще легче будет воплощать в жизнь свои безумные идеи. Например, изобразить его в каком-нибудь безумном виде и подарить результат на день рождения. В этом раскрывался абсолютный плюс нового положения вещей.
— Сплюнь! — ругнулся Захар. — Ладно, все. Пока. Пока, Самсон!
И вслед за удалившимися шагами дверь хлопнула. Наконец оказалось всецело ощутимо присутствие молчаливого натурщика.
Самсон приблизился к постели и сел на ее край. Он сопел — то ли обиженно, то ли растроганно, то ли еще по какой причине. Но в конце концов на Августа никто не бросился с кулаками, а оправдательную речь он не успел бы продумать ни в каком случае, потому что родное тело, знакомо пахнув миндалем и юностью, просто навалилось сверху с объятиями. Густые локоны щекотно тронули щеку.
— Как я страшно по тебе соскучился… — шепнул Самсон. Его тут же обвили сильные руки скульптора, крепче прижимая к себе.
— Я тоже… Прости. Злишься? Я думал… Иногда у меня это заходит слишком далеко, — вздохнул мужчина. Он гладил юношу по спине широкими жестами, согревая и растирая, а носом зарывался в светлую шевелюру. — Я тебя лепил.
— Уже нет. Но ты меня испугал... Я боялся, что ты передумал и больше не хочешь со мной связываться просто… Из-за глаз, — Самсон вздохнул, поворачивая голову лицом к лицу Августа. Он уже улыбался. — Но я рад, что нашел тебя. И ты добрался сюда сам… какой ты безрассудный бываешь иногда. А если бы без меня тебя не пропустили, м? Дурак ты, Август. И это хорошо, что к тебе пришло такое вдохновение. И меня лепил — без меня… Так хорошо запомнил, что ли? Не нужен тебе натурщик больше? — Самсон тихо засмеялся, тиская пальцами одежду Августа.
— Надо тебе сделать и отдать ключ от квартиры. И все… Эх, правда, прости меня. Я не хотел заставлять тебя переживать. Да и, если бы передумал, я бы тебе сказал об этом, — Август покачал головой, ругая себя за подобную безалаберность. — Нужен натурщик, ты что! Всегда нужен. Ты теперь мое вдохновение. И это не так хорошо, как это звучит… Ибо я тебя замучаю. Кстати, лепил я не просто тебя. А нас с тобой. Хочу поскорее тебе показать…
— Нас?.. — в голосе Самсона явно слышалось счастливое удивление. — Это ведь очень сложно, Август… То, как ты делаешь людей — это уже сложно, а чтобы нас с тобой, и чтобы ты себя… Тебе ведь себя трогать не так удобно, как другого человека.
— Да нет, удобно, просто странно. Когда я третьи сутки лапал себя за лицо и плечи, думал, что у меня слезет шкура от протеста. Ну и чувствовал себя немного неприятно… В том плане, конечно, лучше бы это ты меня трогал, но я справлялся тем, что просто представлял вместо своих рук твои, — ухмыльнулся Оберг, довольный уже тем, что удивил натурщика в приятном ключе. — Вот. Так что теперь у тебя, как минимум, есть наша с тобой целующаяся статуя. Я надеюсь, ты позволишь мне ее отправить на выставку следующую, ибо получилось, вроде, действительно неплохо.
— Август! — Самсон даже приподнялся, но, как оказалось, только для того, чтобы уложить скульптора на лопатки и сесть на него сверху. — Позволю. Я тебе все позволю. Не позволю только прятать твой талант. Все остальное — пусть видят... — и теплые мягкие губы натурщика ласково прижались к губам Августа. Самсон отдавал прикосновения, которые Август должен был получить еще тогда, в процессе работы. Дарил поцелуи — свое поощрение и награду. Оторвался юноша сияющим. — Зря ты мне сказал… Буду мучиться в нетерпении от желания увидеть. И компенсировать не увиденное прочувствованным. Каждый день. И на твои зацелованные губы все будут коситься… — щелкнули в игривой улыбке ровные зубы.
— Ох, ну да, я как-то так это и изобразил, — засмеялся мужчина, поглаживая Самсона по спине и пояснице широким собственническим жестом. — И это хорошее обещание. Только забери у меня ключи от дома. Чтобы, если что, попасть туда не мог я, а не ты… Да и я выхожу оттуда куда реже твоего.
— Я заберу. И перееду к тебе. Насовсем, если впустишь. Меня и все мое барахло… Ты просто не представляешь, наверное, каково это, когда в доме действительно много разных вещей… — улыбнулся Самсон. Его переполняла странная нежность и волнение. Жизнь менялась. Менялась так же, как и жизнь Августа — который впервые за долгое время впустил чужого человека в дом и в свое творчество, который сломался дважды, который снова был вынужден учиться совсем иначе смотреть на мир. Самсон сопереживал Мастеру. Был его частью. Он точно так же беспокоился из-за операции. Точно так же возлагал на нее большие надежды. Но как бы то ни было, натурщик знал, что теперь останется с Августом при любом исходе — и останется до конца. Он много думал о том, что это, быть может, все еще наивность первой любви — но все же чувствовал, что сердце его уже неотвратимо стремится только к одному человеку, к одному творцу.
Август думал, что страшно будет засыпать. Тот момент, когда наркоз уже вкололи и лекарство бежит по венам, спеша убаюкать крупного зверя, казался ему невыносимо длительным, тягучим. Но оказалось, куда страшнее ожидание. Оберг слышал, как тикает какой-то аппарат. Слышал, как жужжат, щелкают, кряхтят машины, его окружающие. Их было невообразимо много, и это будило в Мастере тошноту и страх. А еще — воспоминания о страшном дне, когда он, моргнув однажды, никогда больше не мог увидеть ничего, кроме тьмы. Топот множества ног дезориентировал и лишал Августа возможности следить хоть за кем-нибудь. Монотонным и ровным оставалось только его дыхание, что прерывалось каждый раз, когда кто-то бесцеремонно вторгался в личное пространство мастера и касался холодными руками обнаженной спины или живота. В такие секунды скульптор весь поджимался, втягивал голову в плечи, боязливо замирал и почти рычал. Голова кружилась. Он не видел линии горизонта, но четко ощущал, как она перестает быть незыблемой прямой, на которую стоило бы равняться.
Единственным ориентиром во всем этом хаосе и шуме был Самсон. Его голос беспрестанно звучал ближе всех остальных, будто где-то возле уха — а прохладные в кондиционированном воздухе операционной ладони почти невесомо лежали на горячей руке Августа, в которой стоял катетер. Словно натурщик оберегал Мастера от того, что даже с введенным в кровь наркотиком тот может вскочить и метнуться прочь.
— Я буду рядом, пока ты спишь, — полушепотом баюкал юноша. — Буду следить за ходом операции. Все пройдет хорошо, Август. Это совсем ненадолго. И не поймешь, как время пролетело, а очнешься снова со мной…
— Нет, лучше не смотри на меня. Они поставят мне расширители, наверное… Буду страшный с растопыренными глазами. То еще зрелище, а… — тихо усмехнулся Оберг, почему-то тоже разговаривая очень тихо. Это было почти откровение. Мастер жевал губы, борясь с тем, как неумолимо закрываются веки. — Надо было написать завещание и отдать тебе мастерскую, вот что я думаю. Старая-то старая, но недвижимость — дело важное.
— Я видел операции, Август. У меня отец — на четверть из металла и пластика, наверное… Я видел разное, просто потом ушел по своему пути. Не волнуйся. Я тебя не оставлю. — Пальцы Самсона впились в кисть Мастера крепче. — И ты проснешься. Никаких завещаний, Август. С тобой ничего не случится. Не в этот раз. Верь мне…
— Господин Моро? — окликнул кто-то со стороны. Послышался резкий выдох натурщика, и теряющей чувствительность щеки Августа коснулись теплые губы.
— Я никуда не ухожу, Август. Я здесь, — повторял Самсон. Через мгновение он отошел, освобождая место для работы врача. И именно в эту секунду Мастера всецело захватил глубокий искусственный сон…
Сквозь вязкий мрак слышалось мерное жужжание кондиционеров и короткие ритмичные писки аппарата жизнеобеспечения. По упругому резиновому полу палаты беспокойно шаркали быстрые ноги. Пахло лекарствами и кислородом. И еще — эхом чего-то родного в нескольких метрах от постели… Полуголос-полушум из динамика смартфона размеренно басил что-то утешительное. Самсон. Захар.
— Я знаю, что он не проснется быстрее от того, что я рядом… Ну я не могу, Захар! Куда я сяду? Я просидел уже час! Целых два сверх времени он не просыпается! Не могу больше!
Чей-то звонкий голос страшным делом летал внутри черепной коробки и бился о ее края, вызывая боль. Август чувствовал, как перемещается звук, почти осязал неосязаемое. Он дернул пальцами рук и ног, ощутил тело, горечь на языке от лекарств, как пересохли губы, шумно вдохнул… Попытался открыть глаза. Но не увидел перед собой ничего, кроме старой подруги; чернота все еще обнимала мир, в котором жил Мастер. Странно, но в этот момент Оберг ощутил какое-то неясное облегчение внутри себя. То ли от того, что он жив, то ли от того, что хуже не стало. А, может, его радовало, что привычный мир не провалился куда-то в еще большую пропасть. Он просто остался недвижим, каким всегда и хотел оставаться сам Август. Может, оно и к лучшему?
— Стой, подожди… — продолжался разговор. — Ох, он проснулся. Я перезвоню тебе…
И шаги в знакомом темпе заспешили к постели Августа. Теперь Самсон был рядом. Вновь сжимал натруженную ладонь и тревожно дышал — и каждый выдох легонько щекотал нос скульптора.
— Умеешь же ты заставлять нервничать, Август… С ума с тобой сойдешь, — набросился на него натурщик, но с каждым словом в голосе все отчетливее раскрывалась улыбка.
— Все нормально? Я все еще думаю, что завещание не помешало бы, — Август улыбнулся, болезненно морщась. Только сейчас он ощутил, что на голове что-то есть. И мужчина поспешил потрогать повязку, не сразу определившись, куда рукам двигаться. — Что это?
— Все хорошо. Просто ты — спящий красавец… Я уж думал, как тебя целовать, чтобы ты очнулся, но ты меня опередил. — Самсон хихикнул. — А это — фиксатор. Что, думал, сразу прозреешь? Тебе еще неделю беречься от лишнего света, а протезу — приживаться. Сейчас у тебя на глазах лежит компресс со специальным раствором. Раз в день его будут менять. А еще тебя ждет физиотерапия и упражнения для глазных мышц. Все только начинается, мой Мастер…
— Ну вот, а я думал, что сразу встану и увижу, — наигранно расстроился Август. — Целуй меня скорее, пока я не погиб от тоски и несправедливости этого мира…
— Не так, как видят глазами. Потому смотри на меня пока, как привык… — и Самсон, устроив свободную от новой капельницы руку скульптора у себя на щеке, приник к его губам.
Насколько долго, казалось, они не были так близко друг к другу… Юноша долго не отрывался — будто надеялся одним поцелуем стереть все безмолвные часы ожидания, все не оправдавшиеся страхи, все грядущие волнения и труды. Он целовал, пока в восстанавливающемся после наркоза теле Мастера вновь не заиграла сила. Целовал, пока тот не начал отвечать с полной отдачей. Иногда Самсон отрывался, но их поцелуй не прекращался больше, настигая на ночь и с утра, после процедур перед обедом и до перевязки к ужину… Они спали в одной палате, и всякий раз, когда что-то будило Оберга в страшной строгости больницы, натурщик оказывался рядом. Он взял в привычку ласково касаться губами не только ладоней, но и бинтов на лице, и могло показаться, что именно это помогает лучше всяких мазей, массажей и электромагнитной терапии. К середине недели плотную пелену темноты в глазах Августа разрезал первый свет.
Он щелкнул кнопкой фонарика в руках врача. Расплывчатое светлое пятно впервые возникло справа, и Мастера попросили говорить, как оно двигается.
— Ух ты, беленькое прямо… Как шум, — удивился скульптор. Он не мог оторвать взгляда от странного светлого пятна. Его глаза не воспринимали цвет, но хоть это!.. Август был столь изумлен и удивлен, что едва ли смог отреагировать на просьбы врача сообщить об ощущениях и смысле того, что он видит. Все это не было похоже на настоящее зрение. Скорее на взгляд одним глазом сквозь очень маленькую дырочку в плотном темном полотне. — Вверх. Вниз. Лево… Право…
В следующий раз Мастер столь же ошеломленно поднял брови, когда перед ним оказался залитый светом экран. Его было слишком много, со всех сторон. Глаза слезились и болели, а что-то различить на том, что он видел, было фактически невозможно. Оберг очень широко раскрывал глаза, таращил их до того, что они начали ломить, но не видел ничего, кроме бесконечных вариаций светлых и серых пятен. Он не мог определить источник света, определить силуэты и все еще всецело полагался на слух и обоняние. Но по воздуху хотелось водить руками, что Август и делал, в попытках почувствовать пространство перед собой. Мир оставался холоден, безлик, но на этот раз поражал воображение бесполезным сиянием.
— Доктор говорит, ты восстанавливаешься очень быстро… Быстрее, чем ожидалось. И протез прижился хорошо: уже сейчас ты владеешь мышцами почти свободно. Хорошая светочувствительность… — каждый новый вечер переводил Самсон отчеты специалистов. Каждый вечер тревожил поцелуями свежую повязку и гладил пальцами руки, губы Августа. Натурщик играл: просил угадать, какого цвета у него волосы и глаза, как выглядит его сестра и доктор Маттеи, даже Кристина… Бесконечно раздражал любопытство слепца.
Потом в воскресенье во время очередного осмотра в темной комнате перед Августом включили две лампы. Врач спросил его:
— Между ними есть какая-нибудь разница?
— Теплый… и холодный? — Август по привычке перед ответом вдруг возвел руки к свету, словно мог бы его пощупать. Но ощутил лишь ветерок между пальцами, когда вернул их обратно. — Да… Теплый и холодный свет.
И в душе вдруг впервые оборвалось. Сам Оберг верил только в то, что так и останется на уровне солнечных зайчиков. Но вот он видит цвет. Настоящий, сочный, вкусный. Это было запредельно ярко, если сравнивать с привычной тьмой, хотя едва ли он видел хотя бы половину насыщенности. И дыхание сбивалось на каждом новом вдохе, что оглушительно обрушивались на его слух, не позволяя уловить и осознать положительные комментарии врача. Не в силах больше мучить душу, Август просто закрыл глаза в попытках восстановить внутреннее равновесие. Но в следующие дни его все дальше и дальше увлекал водоворот красок. До него допытывались, видит ли он разницу между зеленым и желтым, фиолетовым и голубым. А однажды вместо привычных ламп и цветных стекол на них Мастера посадили перед чем-то, на что падал яркий свет...
— Давайте проверим, на что вы теперь способны, комплексно. Опишите все, что видите, максимально подробно.
Август долго пытался проморгаться после повязки и неприятного липкого ощущения от мази. И когда его взгляд устремился вперед, он не видел ничего сверхъестественного. Обычный свет, очередное пятно. И только через несколько нервных секунд скульптор смог разглядеть в том, как ложится свет, фигуру.
— Это что-то странное. Похоже на человека, наверное, — задумчиво бубнил скульптор, уже почти инстинктивно разглаживая между собой ладони. — Теплое все. Волосы. Я почти не вижу, наверное, потому как кожа светлая. Наверное… на шее что-то синее, да? — Оберг боялся услышать, что он неправ. Поэтому в его голосе читались бесконечная тоска и неуверенность. — Еще что-то очень красное… Это, наверное, штаны или юбка… Или… А на теле... Не вижу, все светлое. Но, вроде как, это человек.
В комнате раздался знакомый смех. Совсем недалеко, прямо перед Августом, куда падал свет. И вместе с этим смехом цветные пятна шевельнулись…
— Молодец, Август…
Это был Самсон. Мастер видел Самсона. Сердце пропустило удар. Так сладко защемило в груди, что Оберг готов был сгинуть на месте или пасть к ногам взбалмошного мальчишки. Разве можно так издеваться над людьми? Разве можно так мучить любящее сердце? Август во все глаза глядел на силуэт, но не мог увидеть ничего больше. Ни одной мелкой детали, он не видел прекрасных родинок, которые пересчитывал каждый раз, когда в нежном порыве гладил юношу в их палате. Не видел оттенка губ, глаз и даже волос, едва различая оттенки вообще. Его пальцы лихорадочно искали что-нибудь, что можно трогать и изучать, а голос сел. Август чувствовал, что еще немного — и полезут наружу эмоции. Будет стыдно. И он в безволии перед бесконечными благодарностью и признанием смежил веки, пряча собирающиеся слезы.
— Потерпи… Потерпи еще немного, и ты увидишь меня совсем ясно…
Процедуры и упражнения продолжались. Продолжались опыты. Для тренировки глаз Августу сделали очки — чтобы помочь адаптации глазного нерва. Но хотя все тесты показали, что биопротезы прижились идеально, они были непредсказуемы, почти как настоящие органы. К концу второй недели клиническая картина складывалась неоднородная: в разные дни зрение Августа было то лучше, то хуже. Иногда он продолжал проявлять признаки цветовой слепоты. В большинстве случаев погрешности списывали на изменение условий освещения или наличия-отсутствия линз, а постоянно крутящийся рядом Самсон просто не оставлял времени на беспокойство. Поэтому когда первые болевые импульсы пронзили глаза, начинаясь где-то у слезного канальца, Оберг смолчал. Он улыбался врачу и тогда, когда его принялись посещать постоянные головные боли, и нервный тик непрошенным гостем врывался под кожу. Лопнувшие капилляры украсили веки и переносицу, но Август на любые вопросы врачей из раза в раз с готовностью утверждал, что чувствует себя хорошо, зрение не меняется и динамика исключительно положительная. Он закрывался, ограждался и не допускал даже мысли о том, что что-то может пойти неправильно. Ничто не могло помешать ему на пути к исцелению. Мастеру чудилось, что каждый раз, когда он думает негативно, каждый раз, когда осознанно впускает черноту в голову, она вернется. И поселится навечно. Сложно было сказать, верили ли ему, но все шло своим чередом. Потом еще на двое суток Августу наложили компресс с какой-то охлаждающей мазью, объяснив это тем, что новым глазам нужно отдохнуть. Целых сорок восемь часов скульптор не видел ни цветных, ни черно-белых пятен. Но зато после Самсон с самого утра влетел в палату, чуть ли не порхая от счастья:
— Мне разрешили самому сменить тебе повязку, Август! С процедурами пока решили повременить — сказали, нельзя давать резкий направленный свет сразу после отдыха. Поэтому сейчас сотрем с тебя это лекарство, а зарядку для глаз ты сам умеешь делать… — воодушевленно тараторил он, выкладывая рядом на тумбочке коробку с ампулами лекарства, упаковку с ватными тампонами, пипетку…
— И что, ты будешь возиться с таким жутким делом, да? — Август был удивлен, но то оказалась эмоция приятная. Он не хотел признаваться, но очень любил, когда ему доставалось от Самсона больше заботы и ухода. Скульптор с готовностью сел на койке, подставляя лицо под теплые ладони. — Ты храбрец у меня.
— Я все это время смотрел за тем, как это делает медсестра. Чего уже бояться? — улыбался натурщик. Под давлением ласковых рук разошелся узел бинта, и въевшаяся уже, казалось, в самый череп давящая тяжесть отступила. Потом Самсон убрал с век гелевые патчи, призванные за эти прошедшие два дня снять с сосудов отек и уменьшить нервное напряжение и стер ваткой остатки мази, густо склеившей ресницы. — Ну вот… А теперь открывай. Будем капать…
Но когда Август с трудом открыл веки, его глаза удивленно расширились. В них читались смятение, непонимание и страх. Он часто моргал, отстранился от Самсона, отворачиваясь. Оберг чувствовал, что глаза открыты. Но не хотел верить в то, что вновь бесконечная тьма не отступила от него, крепко обнимая за плечи тисками безысходности.
— Не вижу тебя… Совсем ничего не вижу…
Самсон был ошарашен. Он несколько мгновений молчал, а потом вцепился в руку Августа:
— Ну подожди… Только не нервничай, Август, ты делал долгий перерыв и отдыхал без света, может, протез просто не настроился… Ты же понимаешь, самое сложное — это работу нервов восстановить, а пока они медленно адаптируются к перепадам, наверное… Попробуй проморгаться. Палата освещена солнцем. Светло достаточно, но безопасно для тебя. Смотри на меня. Сейчас увидишь… — в голосе юноши все еще слышалась улыбка, но гораздо явственнее читались неуверенность и беспокойство. В каждой паузе, которую делал Самсон, читалось: «что-то не так, так не должно быть». Страшно было даже допустить мысль о том, что так близко к цели наступит рецидив.
— Не знаю, — Август едва шевелил губами. А когда вернул взгляд обратно Самсону, то тот увидел неприятную картину: синеву глаз нарушали две совершенно разные точки. Зрачки Августа были несимметричны. Один значительно больше другого.
— Август… — только и выдохнул юноша. — Я вызову врача…
Не прошло и пары минут, как Августа вывели из палаты. Новые анализы, томография, гонка из кабинета в кабинет с перерывом на легкий полдник… На сегодня скульптору отменили плановый прием лекарств, отменили все, что было предписано ему ранее. Естественно, первым делом в виде причины рассматривали врачебную ошибку: могли неправильно назначить терапию или прервать ее раньше времени, неверно определить восприимчивость организмом Августа искусственного белка… С ним закончили только к вечеру. Тогда измученного скульптора вернули в палату. Оставалось последнее — беседа с доктором Маттеи, предварительные итоги. Тут же был Самсон, пришла и его сестра. Скульптор сидел неподвижно, перебирая пальцами складки брюк на коленях. Он был утомлен, глаза ломило, а голова пухла от тяжелых, как гранит, мыслей. Больше всего в них было чувства вины и усталости. Редкое понимание собственного несовершенства мысли.
— У вас нарушена работа глазного нерва, господин Оберг, — вынес свой вердикт врач. — Такое могло случиться при слишком сильной нагрузке на органы. Однако все последние тесты показывали положительные результаты, и мы убеждены, что в созданных условиях рецидив не мог произойти в один момент и без явных симптомов... Признайтесь, Август. Как давно у вас боли?
— Давно… Я думал, это естественно. Боялся показаться, м… — Оберг поджал губы, напрягая лоб. Как теперь сложно было признавать, что он неправ. — Я думал, нужно терпеть.
— Август, в таком случае даже терпеть без врачебного предписания нельзя. И думать тут должны были не вы, — заметила госпожа Моро. Ее короткие каблуки щелкнули друг о друга, и в звуке этом слышался гнев, который не просочился сквозь извечно ледяной и безэмоциональный, словно механический, тон. Доктор Маттеи вздохнул, и его искусственные легкие свистнули.
— Это можно исправить?.. — подал голос Самсон.
— Мы попробуем. Но нужно понимать, что господин Оберг был лишен зрения достаточно долгое время. Травма, длительный простой... Мы заменяем органы, но работаем пока только с живыми нейронами. Если нервы потеряны, то мы уже ничем не сможем помочь, и восстановить зрение сможет только обычное киберпротезирование, которое способно их заменить.
Скульптор вздохнул. Он понимал обрушившуюся на него критику. Но, увы, слишком поздно.
— Делайте то, что у вас по плану. У меня же осталось еще сколько-то терапии, да? Ну так вот. Я знаю, на мне все заживает, как на собаке. Мне хватит этого времени… Вы будете удивлены. — Оберг не смог отказаться от излюбленной привычки командовать и в этот момент. Но он был уверен и почти бросал вызов медицине в лице врача. Или же себе и своему упрямству. — Ну и на этот раз я буду четко описывать каждое свое ощущение. Я привык терпеть. Я не понимал, что выздоровление работает иначе. Слепцом-то я научился быть именно в терпении и принятии.
— Хорошо, — согласилась госпожа Моро. — Мы усилим лечение. Посмотрим, что еще можно сделать.
И наступила новая неделя. То, что творили с Августом, стало немного более походить на пытки, чем на терапию: его глаза пытались оживить шоком, повышающими общую чувствительность и возбудимость нервов препаратами... Да еще иглоукалыванием все пытались достать нужные окончания. Из организма Мастера выжимали все соки, и уже в четверг казалось, что Оберг вот-вот станет ходить по потолку. Только глаза так и не поймали ни одного пятнышка света. Оставалась лишь боль, что опутала лоб и виски, прочно въелась внутрь черепа. Только вечерами ее приглушали холодные компрессы и мази, втираемые с массажем ласковыми руками Самсона. И Август переставал дышать прерывисто и дергано, как то диктовала его мука. И больше не ходили ходуном желваки на лице, а руки лежали спокойно на коленях. Мастер злился бы на себя, если бы на это было время. Но его не было.
— Сегодня глаза болят как-то иначе… Не ломит, а горит, — выдал Оберг после длительного молчания. Словно говорил с пустотой. — Я думаю, это хороший знак. Ибо ломота — боль отмирающей конечности. Жжение же — боль сосуда, наполняемого теплой жизненной силой.
— Ты не только скульптор, но и поэт, Август? — с улыбкой спросил Самсон, скользя подушечками пальцев вдоль складок век к внутренним уголкам. Даже сквозь волнение он оставался заботливым и радушным — словно не имел сомнений в том, что Август прозреет, несмотря на неутешительные прогнозы. — Если ты так чувствуешь, значит, так и будет. Расскажешь доктору... Пусть и не думают прерывать лечение.
— Я уже им рассказывал про ощущения сегодня несколько раз. Теперь делаю это слишком часто. Чувствую себя бабулькой, что потеряла вкус к жизни, но обрела — к болезни… И нет, совсем не поэт, — усмехнулся скульптор, а пальцы рук нервно дрогнули в эмоции. — Говорят, что любой творец должен страдать, и в этом его суть. Как думаешь, многие ли творцы продлевают свою боль ради творчества? Или все это люди, что просто получили больше, чем могут вынести? — Мастер надолго замолчал, погрузившись в рыхлые думы больного человека. Что-то в его мозгу шевелилось, и это оказывалось почти ощущаемым в пространстве палаты. Но вдруг все оборвалось, и Август улыбнулся, особенно нежно ткнувшись лицом в руки натурщику. — Наверное, я просто давно не работал. Некуда выбросить внутреннее беспокойство и потребность в выражении, вот и находят они себя, где не просят.
Самсон просиял, мягко привлекая Августа ближе к себе и позволяя уткнуться лбом в ключицы. Он закончил и теперь должен был вытереть руки. Зашуршала над макушкой Мастера бумажная салфетка.
— Это вкус не к болезни, а к выздоровлению. Слишком плохо ты о себе думаешь, Август... И я ничего не знаю о боли, которую носишь ты. Но кажется мне, что ты смог бы творить, и исцелившись. Боль ведь — не единственное сильное чувство? И всегда ли лишь она толкала тебя вперед? Разве в последний раз была она?..
— Может, и не она… А ты видел счастливых художников, писателей, которые прославились? — Оберг шумно втянул воздух носом, словно впитывая запах натурщика. И это щекотало кожу. — Боль дает головокружительную глубину. Деянию, слову, творению… сути. Сути человека. Дает ли такую же глубину счастье? Любовь? Возможно ли ее расчленить на столь же бессчетное число оттенков? И писать каждым из них. А, может, у боли бессрочное действие... И как сложно представить, что я просто не могу этого знать, ибо истинно счастлив никогда и не был… — Мужчина отстранился, повернув лицо к Самсону так, словно смотрел бы на него. Но веки были плотно сжаты. — Разве только сейчас. Лишенный творчества и потерявший личной глупостью невероятный шанс, я действительно счастлив. Я не устану падать в пропасть познания человеческой нелогичности и несовершенства…
— Надеюсь скоро увидеть скульптора, счастливого даже несмотря на боль. Ведь может творец, раненный самой судьбой, чтобы так остро чувствовать лезвия этого мира, быть одновременно с этим счастлив? Может ведь болеть от любви и ради любви? Да и к тому же я думаю, что только испытавший одно и другое может узнать по-настоящему... И ты — ты на обеих сторонах. Ты нашел все грани. Горе, счастье, ненависть, любовь, одиночество, близость, боль и спокойствие... Они нерасчленимы, они сами — части целого. Ты не остановишься, Август... Не откажешься от творчества... Я верю, что теперь у тебя еще больше материала, еще больше основания для него.
Мастер задумался. Но после расплылся в самой теплой улыбке из всех, что у него были. Его рука нашла лицо Самсона, приласкав натурщика.
— Такой молодой, но уже такой умный. В моем возрасте будешь блистать и хватать руками с неба звезды…
На лице скульптора отразилось искреннее восхищение, и даже маска усталости не смогла его перекрыть. Задумавшись о совершенстве Самсона и внутреннем, и внешнем, Август забывал о собственном недуге, как работяга забывает о каторжном труде, как только ступает по теплой и приветливой курортной земле. А Самсона вдруг кольнуло в самое сердце. Он улыбнулся и подумал вдруг, что совершенно неважно, сможет ли Август увидеть мир в красках или нет — потому что и так видел гораздо, гораздо больше. Будучи слепым, Мастер держал глаза открытыми всем наперекор. Он имел право — потому что умел смотреть. Улавливать оттенки эмоций, цвета чувств, формы и фактуры. Воспроизводил детали с феноменальным вниманием к точности... Боль и наветы врачебных заключений, что не учитывали этого, заставили Августа спрятаться, но не сломили. Он не сомневался в себе, Самсон не сомневался в нем. Даже надежда здесь была незначительна, потому что и в самой кромешной тьме все оставалось поразительно правильным. Что-то светило в ней, словно солнце, прорезавшееся сквозь толщу туч и бросившее самые красивые золотые отсветы на казавшийся простым и скучным мир, утонувший в тени.
— Открой глаза, Август... — шепнул Самсон, глядя на него. — Ты можешь их открыть. Эти врачи приучили тебя прятать их, но ты ведь всегда держал их открытыми. Открой глаза…
И Август повиновался в тот же миг. Он явил миру красные, больные, измученные глаза, в которых сквозь сеть воспаленных сосудов едва виднелся белок. Резкая боль пронзила от виска до виска, и скульптор еле смог удержаться, чтобы не закрыть их вновь. Слезы полились градом просто от того, что все в один миг в организме пришло в раздражение и попытки его унять. Август долго промаргивался, тер глаза, но когда вернул свое внимание Самсону, его взгляд округлился от удивления. Он не сразу собрал слова в стройную линию, чтобы произнести самое невозможное из того, что могло произойти:
— Я вижу силуэты. Я что-то вижу...
Самсон выпрямился. У него дыхание перехватило от услышанного. Август видел. Снова видел! Кромешная пустота, а тут, в один миг, — снова свет — и сразу силуэты. Сложно было не вцепиться в этот самый момент, словно он мог пройти, ускользнуть, оказаться лишь минутным наваждением...
— А свет... цвет... Ты видишь хорошо? Как в последний раз? Лучше? Хуже?..
— Хуже… Темнее. И рябит сильно по краям. Я вижу плохо… но вижу, — захлебываясь от радости, выпалил Август, схватившись за руку Самсона. Он сделал это как слепой: сначала едва заметно шагал пальцами по телу до нужной точки, а после крепко сжал. — Но это лучше… И темно… Темнее, чем раньше, чем прошлый раз… — Август выдохнул только тогда, когда несколько раз продолжительно моргнул. Но силуэты никуда не пропали. Он видел пятна. И даже провалы глаз и рта Самсона. — Нужно звать врача.
— Триста шесть. Вызовите доктора Маттеи, — без раздумий выпалил Самсон, и система, определяющая голосовые команды, утвердительно пискнула. А юноша не мог оторваться от глаз Августа. Зрачки скульптора приняли почти одинаковый диаметр, только были совсем узкие, как если бы приходилось смотреть на очень яркий свет. И все же они были живые. Живые глаза с искусственно восстановленной роговицей и сетчаткой, нервно реагирующие на пространство, жадные, безумные глаза пробудившегося... Самсон яростно желал быть увиденным ими. Будь что будет, но теперь — ни шагу назад...
Доктор Маттеи, шагнув в кабинет, и сам едва поверил. Только накануне на врачебном консилиуме было принято решение прекратить лечение, а теперь... Теперь оставалось только сжечь все справки и приказы. Августа тотчас же повели на срочное обследование. К его нервам снова вернулась чувствительность. Процесс восстановления зрения вернулся почти к той же точке финишной прямой, с которой судьба столкнула Августа в прошлый раз...
Почти месяц прошел с тех пор, как Август попал в клинику. Почти месяц тяжелых трудов, переживаний, хлопот, процедур и опытов. Момент страха и облегчения. Боязнь, будто новое улучшение зрения станет окажется таким же недолгим, как и первое. Однако Август видел. Он видел — и дожил до момента, когда его стали готовить к выписке. Его глаза ловили многоцветие мира: расплывчатые яркие пятна, игру солнца за окном, движения... Едва ли Мастер видел детали. Его зрение еще оставалось плохим, но все же было самым настоящим. Но эта проблема решалась стандартной коррекцией. И в последние дни пребывания его отправили на обычную офтальмологическую процедуру. Самсон, правда, впервые отсутствовал. Понадобилось ему, видите ли, уехать тем утром по какому-то неотложному делу...
— Как вы помните, для вас должны были заказать очки, Август, — любезно пояснила врач-офтальмолог. — Самое время. Сейчас проверим, чего можно добиться линзами.
— А потом я и без линз буду видеть? Или теперь я на века вечные «очкарик»? — с усмешкой поинтересовался Август. Он, конечно, превозвысил свою выживаемость, и века ему не грозили. — Не хотелось бы, ибо я как-то пару раз в интервью в прошлом очень нехорошо отзывался о людях в очках…
— Тут мы ничего не можем обещать, Август, — вздохнула врач. — Но постараемся сделать ваш взгляд максимально ясным. Очки точно не помешают на первых порах, чтобы облегчить нагрузку на глаза и защитить их от яркого света. А менять вам их, вероятнее всего, по мере улучшения зрения придется довольно часто… Ну, будет еще. А теперь давайте попробуем прочитать буквы с доски…
И на лице Августа оказались тяжелые очки для тестов со сменными линзами.
— Я буду подставлять стекла, а вы говорите, лучше или хуже… — совсем близко произнесла офтальмолог, а в пазах защелкнулись два стекла по -9. Мир тут же вспыхнул и приобрел такие непривычно резкие формы, что у Мастера заслезились глаза, заболела голова…
— Этого может хватить, похоже… — шокировано произнес скульптор. Его взгляд тут же побежал прочь от скучного табло с буквами. Куда интереснее казался пресный врачебный кабинет: стопки одинаковых на первый взгляд карт пациентов, странные аппараты, очки и плакат со строением глаза, окно и на нем неприглядного вида белые жалюзи. Окно. И в нем облака, синее небо и солнце. Август вдруг осознал, что мир человеческий в его отсутствие, может, и менялся, приобретая все больше красок механического толка — но мир вообще, его красота, его энергия оставались неизменными в этом бесконечном потоке почти мышиной суеты рода людского. И Оберг завис, совершенно потеряв связь с реальностью. А потом он вернулся к лицу врача. Женщина перестала быть размытым грязным пятном, какие часто появляются под конец работы у художника в палитре. Теперь на ней были и губы, и сияющие глаза, и даже слегка неприятная улыбка с тем оттенком, какой приобретают все немного уставшие от жизни люди. И эти странные румяна, что были нанесены на бледные щеки, смешно подчеркивали несуществующие скулы. «Вот диво-то!» — подумал скульптор, шевеля пальцами так, словно он не смотрел на незнакомое лицо, а трогал его, осязал: «Десять лет я не видел, а женщинам все еще не придумали естественных румян…»
— Ну как? Ничего не двоится? Мы можем попробовать «минус» поменьше. Сейчас очень важно не ошибиться, подобрать стекло к каждому глазу. Сравните, есть ли искажения… — конечно, врач не могла понять восторгов слепого скульптора. Не могла разделить его эмоций. Но даже ее настроение, казалось, поднялось, когда она незначительно меняла диоптрий в очках уже прозревшего пациента. И с парой новых щелчков мир в глазах Августа приобрел еще чуть более ровные контуры. Будто бы выпрямился, приосанился. Восторг Мастера рос в геометрической прогрессии. И вот теперь он видел, какую чудесную фактуру имеют руки врача, отчего Август не мог не тронуть напряженную в ожидании его слова кисть. Какой оттенок дал луч солнца, что упал на одинокий кактус на столе офтальмолога. А после взгляд Оберга вновь коснулся лица женщины. Теперь она казалась ему невероятно симпатичной. И эти румяна говорили не о том, насколько смешны женщины, а о том, как ей хотелось казаться красивее. Но врач не знала, что ей это было совершенно не нужно. Что едва уловимые морщинки у глаз говорили о крайней улыбчивости, а милый блеск для губ подчеркивал неувядающую форму. Уставшие, натруженные веки врача были покрыты сетью венок и дарили голубым глазам поддержку в виде синевы под бровью. И Оберг видел, почти ощущал то, как они светятся.
— Никогда не красьте глаза! — выпалил неожиданно для себя Мастер. Ему за это стало даже немного стыдно, словно проникнувший в душу свет разбудил внутри мальчишку, которого сложно удержать от глупых поступков. — У вас они такие красивые… И нет, не двоится. Теперь вижу совсем четко.
— Хорошо…
И был этот ответ ответом сразу на все. Под краской на щеках женщины проступил настоящий румянец, а сама она машинально погладила пальцем веко, будто тут же могла избавиться от единственного тонкого слоя туши, который сейчас носила.
— Но буквы все-таки прочитайте мне, Август, — добавила офтальмолог немного погодя. — То, что вы пока совсем близоруки — я знаю, но хорошо бы знать, насколько…
Оберг с нетерпением ждал следующего приема врача. Оставались крохи огромного дела: подобрать оправу, изготовить очки и вернуться домой. Но больше всего, конечно, Оберг ждал, когда вновь сможет увидеть мир во всем его красочном многообразии. Пережив подобный головокружительный опыт в своей жизни, он вполне мог ожидать от себя и того, что вдруг начнет писать картины.
— Здравствуйте! — излишне громко поприветствовал он всех присутствующих. Размытые пятна дрогнули, исчезая и появляясь вновь.
— Добрый день, Август, — поздоровалась с ним все та же офтальмолог. Ей вторили доктор Маттеи, Захар, приехавший специально по случаю, и Джоанна Моро. Тут же явно присутствовали еще несколько врачей и медсестер, знавших Августа и участвовавших в его лечении. Только Самсона все еще не было видно. Так ли надолго его украла у Августа иная жизнь? Или было что-то еще? — Как вы себя чувствуете?
— Хорошо. А вы? — скульптор неуверенно мялся в самом центре комнаты. Он не видел табурета, а его любимую палку ему уже не позволяли. — Сегодня будем подбирать очки?
— Замечательно. Вы — наша победа, Август, и у нас все просто замечательно, — ответила Джоанна. — Присаживайтесь.
Ее холодные руки мягко легли Августу на плечи, направляя к нужному месту. Народ перешептывался и переговаривался, тихо гудел вокруг и расступался подобно волнам, пропуская Мастера. Совсем скоро он должен был увидеть все это множество лиц — совершенно незнакомых и до боли родных. Виденных когда-то, словно во сне, и тех, которые суждено встретить как будто впервые.
— Надеюсь, ты понимаешь, Август, что ты сейчас, примеряясь тут, и себя самого в зеркало увидишь? — тут же, едва скульптору удалось принять устойчивое положение, возник сбоку Захар. — В смысле, ты у нас мужчина хоть куда, конечно, просто я не знаю, как чувствовал бы себя на твоем месте...
— В смысле, себя увижу? — удивился скульптор. Удивился и тут же в душе поселились неприятный испуг и сомнения. — Нет, зачем? Давай ты мне, Захар, сам выберешь и нормально, а?
— Ну а как ты думал? Ей-богу, Август, ты до потери зрения смотрелся в зеркало так же, как мы все, пора снова начинать! Выбрать мы тебе поможем. Но и ты не отвертишься.
— Да, но тогда мне было двадцать шесть! Тогда в зеркало смотреть не грех. — Все больше сомнения прорастало в голосе Мастера. — А сегодня мне тридцать шесть, и я ни разу в жизни себя не видел… И мне не очень хочется. Давай ты выберешь, а? Не хочу смотреть, как время никого не щадит, на своем собственном примере.
— Спешу напомнить, что ты уже, по твоим же словам, успел изваять себя в скульптуре. Не заговаривай мне зубы, Август. Поздно давать задний ход… Пора!
— Август… — окликнули с другой стороны. И стоило скульптору повернуться, как кто-то вручил ему первые очки. Стекла легко холодили ладонь.
— Наденьте, Август, — зазвучали звонкие, уверенные ноты голоса Джоанны. — Обещаю, первыми на вас будем смотреть мы.
— Умф… — выдал Оберг, повернув в руке оправу. Неуклюже нацепив на нос очки, Оберг не сразу решился поднять взгляд на собравшихся вокруг людей. Он вновь ощутил эту резкость, вновь глаза едва кольнула нагрузка. Но смотреть теперь становилось с каждой секундой все мягче. Первым под цепкий взгляд мастера попал Захар. Август округлил глаза, узрев друга во всей красе. У мужчины явно была достаточно счастливая и нелегкая жизнь, судя по его лицу. От юнца, с которым когда-то дружил сам Оберг, осталось не так-то много. Только глаза. Оберг понял, что только глаза время не меняет нисколько. И именно через эти две щели выглядывает нутро, вся твоя суть. Захар выглядел моложавым, здоровым папашей. Да, именно «папаша». Наличие детей все же оставляет пару черточек на лице каждого человека. На лбу — от волнения и беспокойства, на глазах — от счастливых улыбок и родительских слез. — Мне придется еще раз тебя ваять. Прошлое твое изображение несовершенно. Я не мог нащупать фактуру под глазами! — раздраженно отозвался Мастер, хлопнув кулаком по колену. — Изобразил недостоверно, мать его… И почему ты мне не сказал? Надо было сказать, я бы переделал, Захар! — возмущался Оберг. И шмыгнул носом, но лишь для того, чтобы загнать поглубже непрошенный чувственный порыв. Чертовы слезы почти задушили его. Но не смогли победить Мастера, который спрятал всю сладкую горечь и мягкую грусть в медвежьих объятиях, что тут же подарил верному другу.
— Потому что ты все замечательно изобразил, друг. Ты же не видел сам. А я — знаю. Твоя работа была и остается прекрасна. — Захар похлопал Августа по спине — силясь, похоже, выбить из того все переживания, как пыль из старого матраса. — Ты лучше это… Вот, познакомься вновь. Это — Джоанна Моро, женщина, которая придумала концепцию протезов, удовлетворивших самого Августа Оберга, — Захар обратил Мастера к невысокой худой шатенке с деловым холодком в необычайно теплого карего оттенка глазах. Она улыбалась сдержанной одобрительной улыбкой, но веки щурила, как озорная девчушка, шалость которой в конце концов удалась. — А это — доктор Маттеи, — обратил Августа друг к курчавому черноволосому мужчине, который в свои тридцать с лишним уже исправно дышал механическими легкими. Выглядел он, несмотря на превратности века, почти чистокровным итальянцем.
Захар представил и других, кого вспомнил; остальные представились сами. А потом вперед выступил молодой человек в белом халате, сжимающий в на удивление изящных ладонях повернутое к Августу тыльной стороной зеркало. И прежде чем скульптор успел что-либо осознать и возразить, оно обратилось к нему лицом.
И Август замолк, ошеломленный тем, что увидел. Нет, он себя знал. Уже успел себя ощупать ради скульптуры, которую готовил. Но общий собирательный образ получил только сейчас. И, конечно, он очень сильно отличался от того, что мужчина видел в зеркале в последний раз. Этот человек не был ему знаком. В нем было много грусти и боли, что тяжелой пылью опускались на плечи. Оберг сутулился.
— Нда…
Август повернулся левым боком. Еще со зрячих лет он знал, что сторона у него эта рабочая. Его глаза были грустными, кожа имела чуть меньше упругости, чем раньше. И цвета. Казалось, что он впитал в себя всю ту мраморную пыль, которую наплодил за десяток лет упорного труда, и теперь сам стал немного серым. Когда Август ослеп, он был юнцом. На тот длинный и стройный стан прошлого налипли годы. Теперь он был широким, высоким и сердитым мужчиной. Немного седым, отчего еще больше производил впечатление серого человека. Впрочем, Оберг быстро перестал печалиться. Возможно, оттого, что никак не мог соотнести себя и человека из зеркала.
— Ну… Не Аполлон, но неплох, — Август подтянул живот и расправил плечи, решив, что печаль в его случае только погубит дело. На его веках рассыпались странные пигментные пятна. И теперь только они напоминали о трагедии прошлого. — О, Господи, какие отвратительные бабские очки, — Оберг раздраженно сорвал с раздувшегося от негодования носа оправу, возвращая уже более аккуратным жестом ее доктору. — А квадратные есть?
— Есть разные, господин Оберг. Посмотрите еще эти.
Следующими оказались прямоугольные очки в черной роговой оправе. Они подходили Августу формой, но странно темнели толстыми контурами на его светлом лице. Захар и Джоанна, посмотрев на скульптора, с сомнением покачали головой.
— Если только ты в таком виде будешь ходить к нам в музей лекции читать, обязательно брюзжа побольше. Что, неужели для нашего скульптора нет чего-нибудь более изящного? — заворчал Захар.
— Может, сразу примерим оправу, которую привез господин Моро?
— Самсон? А чего ее первой-то не принесли тогда?!
Августу передали гораздо более тонкие по сравнению с предыдущими очки. Когда он надел их, то вновь увидел прямоугольные стекла — с открытым нижним краем. Черная, но достаточно тонкая рама, едва различимый металлический орнамент на дужках… Но самым примечательным в этих очках был тон стекол. Они наводили сверху на глаза какую-то сизоватую дымку, из-за которой сочные синие радужки приобретали совершенно магическую яркость. В образе Августа вмиг стало больше цвета. И Мастер это отметил.
— Ну да, Самсон обладает исключительным вкусом… — отметил Оберг, лишь мельком глянув на свое отражение. «И все же я на себя не похож», — ухмылялся скульптор, спеша поскорее стереть из памяти разбивающую его внутреннее равновесие картину. А сердце сжалось в колком нетерпении. Его любимого натурщика все не было; он не пришел на примерку оправ, не приходил на конечные процедуры и не был с Августом в палате, не звонил и вообще привычно не зудел где-то всегда рядом. Это настораживало, пугало и раздражало одновременно. Мастер не мог скрывать ожидания, нервозности и до невозможных фигур теперь выламывал пальцы на руках. Неужели это была месть?
— Берем тогда эти, да? — Август обратился к Захару. — Нормально выглядит?
— Замечательно, Август. А когда переоденешься из больничной пижамы в нормальную одежду, тебя боязно будет на улицу выпускать — с руками оторвут!
— Что ж, господин Оберг, — не скрывая довольной улыбки, заговорила Джоанна, хоть ее голос звучал неизменно холодно (как странно это было наблюдать теперь воочию!), — полагаю, теперь мы можем считать условия нашего контракта выполненными. Сегодня же вас выпишут, и вы отправитесь смотреть на мир новыми глазами. В течение десяти лет вы также будете застрахованы за счет нашей компании и сможете получить любое постоперационное обслуживание бесплатно.
— Да, спасибо вам. Знаю, со мной было много работы, — засмеялся Август. Он пожал Джоанне руку, благодарно смотря ей в глаза. Теперь он мог подметить некоторую схожесть в их с Самсоном чертах. Мог увидеть и то, насколько теплый взгляд передавали эти глаза. — Если я прославлюсь, в каждом интервью буду говорить о вашей клинике. Вы меня еще вспоминать будете, — пригрозил Мастер. Он все еще ступал осторожно и выставлял руки чуть поодаль от себя, как это делают слепые. Нескоро сможет Август избавиться от особенностей в движении. Нескоро из него выветрится дух недуга со всеми его маленькими необычными чертами. Нескоро же и сам скульптор сможет сомкнуть веки и перестать пялиться во все глаза на каждую маленькую деталь нового красочного мира.
— Не откажусь, — сдержанно заметила Джоанна. — А пока все свободны.
По сигналу госпожи Моро медперсонал стал потихоньку расходиться по местам. Захар, правда, уже увлеченно разъяснял что-то доктору Маттеи и хорошенькой медсестре, и рассчитывать на то, что именно он впервые покажет Августу дорогу до палаты, не приходилось. Провожатого нашла Джоанна. Вместе с ней к скульптору вновь подошел юноша в белом халате — тот, что держал зеркало. Оберг раньше не поднимал взгляда на его лицо, но теперь увидел, что тот сияет улыбкой ярче всех присутствующих. Словно прозревший слепец был величайшим чудом, которое только можно увидеть. Правда, встретившись глазами с Обергом, юноша стушевался и выскользнул вперед, смешавшись с толпой в дверях. Джоанна направила Августа следом, мягко положив ладонь ему на плечо.
— Он вас проводит. Переоденьтесь и соберитесь пока, а мы подготовим документы. И, кстати, — добавила она напоследок, приняв самый серьезный вид, на который только была способна, — вы правда очень хорошо выглядите. И очки к лицу.
А после Август оказался в уже совершенно пустом коридоре, если не считать молодого провожатого. Оберг шел и косил взглядом на молчаливого молодого человека. Где-то для себя он отметил, что тот еще совсем мальчишка. Он силился сказать что-нибудь, но не смог подобрать слов. Скульптор был в принципе не из тех, кто способен впустую сотрясать воздух. Впрочем, мужчина занимался тем, что смаковал послевкусие приятного комплимента, который ему оставила Джоанна. Сто лет, как казалось Августу, он уже не получал комплиментов вот просто так, вдруг, нечаянно! Разве что Самсон его богато одаривал.
Но вот и нужная дверь. Однообразно-белые с хромовыми вкраплениями коридоры клиники удалось преодолеть необычайно быстро. Август даже смог поразвлечься тем, чтобы попробовать запомнить путь визуально — по указателями и табличкам на дверях. Его сознание еще не было запылено бесконечным множеством цветных картинок, и полагаться на заново обретенное зрение казалось не таким сложным. Он наконец смог увидеть обставленные новейшей техникой и по-своему симпатичной больничной мебелью хоромы, в которых жил, огромное окно в солнечный двор, занимавшее почти всю стену… И Августа поманил новый мир, который теперь пестрел не только тактильными ощущениями, но еще и сиял светом и цветом. Он больше не был мраморным и однотонно черным. Он имел не только форму. И Мастеру поскорее хотелось остаться наедине с собой и сравнивать то, что он видел руками и то, что теперь могут ему дать глаза. Мужчина даже забыл попрощаться с провожатым, тут же силясь захлопнуть за собой дверь. Но не успел.
Юноша проскользнул внутрь, а потом его ладонь легла на руку Мастера, сжавшую дверную ручку, и только тогда они оказались отрезаны от остального мира. И слишком многое было слишком знакомым: гладкость и тепло кожи, мягкость и повелительность жестов, темп дыхания и как будто бы пульс крови. Но на Августа с надломом и бесконечной любовью смотрели как будто незнакомые внимательные коньячные глаза, а полдень утопал в волнах непривычно золотых волос.
— Август… — впервые за все это время заговорил юноша.
Скульптор замер. Обернулся. И лишь тогда ощутил, как лишается дара речи. Как он мог не заметить его! Как мог не почувствовать ничего родного? Как мог в потоке впечатлений не выделить самого важного? Август не знал, как заставить себя двинуться навстречу. Он миллионы раз прокручивал варианты развития событий: что сказал бы при встрече, как обнял бы, куда поцеловал бы. Но ни один из них не оказался правильным, не смог пригодиться. Только сердце оглушило невнятной болью, кольнуло что-то в самую середину. И все самообладание Августа рухнуло. Монолитные стены самообладания, выстроенные многолетним рабским трудом, разбил солнечный луч.
Но даже тогда, когда Мастер смог пересилить себя и двинуться навстречу, приблизиться, а его рука коснулась чужой щеки — внутреннее напряжение никуда не ушло. И бархатная кожа Самсона, что на цвет оказалась куда прекраснее, чем Август мог себе помыслить, не могла смягчить боль от пропущенных ударов сердца. И эти глаза невероятной чистоты, смотрели прямо в душу, в самую глубину и насквозь. Август вдруг понял самое важное. Вот что делало человека живым. Вот что важнее сотен прикосновений к телу. Вот что оставляло скульптуру лишь изваянием, оттиском, отпечатком на теле времени, но не несло истинной глубины. Вот чего не мог тронуть Август. Это были глаза. Выражение, малейший изгиб, который дарил характер, правильные черточки, оттенки — всего этого не могли коснуться его искусные пальцы. В голосе, в облике, в движениях и звуке лишь прячется душа. Но только глаза — дом ее. И Мастер никогда не видел ничего прекраснее.
Скульптор вспомнил себя лишь тогда, когда горячие слезы остыли, повисая на сгибе челюсти безвольными каплями. Но спрятал свое почти постыдное безволие в чужом плече, крепко прижимая к себе трясущимися руками такого живого, теплого и родного мальчишку.
— Мой Мастер… — ласково баюкал Самсон, улыбаясь и гладя Августа по спине. Его дыхание тоже было неровным, и выдохи беспокойным теплом опаляли шею скульптора. А как тут не потерять контроль над чувством? Как спрятать звездными фейерверками взрывающееся внутри счастье? Самсон теперь тоже видел эти глаза. Родные, зрячие, пронзительные. Отразившие освобожденный дух творца, что вышел наконец из заточения. — Ну не прячься же, посмотри на меня, Август… Еще очки сейчас запотеют…
И натурщик мягко поднял голову скульптора. Очки соскользнули с переносицы, и Август на миг лишился возможности ясно видеть, но, протерев, Самсон вернул их на место. Он смотрел Мастеру в глаза еще несколько мгновений и никак не мог перестать улыбаться. И только потом, не выдержав, потянулся навстречу, чтобы легко поцеловать в губы.
— Я думал, что с ума сойду прятаться от тебя… Ты не представляешь, как сложно так долго находиться рядом и не мочь заговорить до тех пор, пока не останемся наедине. И как я боялся оказаться не в твоем вкусе, стоит тебе прозреть… — Самсон усмехнулся и погладил Августа по руке, потупив взгляд. Но последний едва ли мог теперь сдерживать свою эмоциональность.
— Дурачок… Ты меня видел? Ты вообще куда смотрел, а?.. Это ж кошмар, мне далеко не двадцать шесть уже… — усмехнулся Август, а его руки без устали ходили по чужому телу. Он не мог остановиться и с удовольствием просто врос бы в натурщика. — Слепой ты, Самсон. Слепой. А мне же очень повезло. Молодой мальчик при таком старом и противном пне.
— Это ты дурак, Август, если считаешь, что красивым можно быть только до двадцати шести. И, видно, не до конца прозрел... Пень. Пра-а-ативный, — засмеялся Самсон и небольно ткнул Августа кулаком в бок. Его темные глаза превратились в две лукаво изогнутые щелки. — Ты хорош, очень хорош собой, так и знай. И ни капельки не стар. А теперь мы вернемся домой, и я буду кормить тебя сытно. В больницах все худеют, а тебе еще понадобится твоя сила, мой Орион…
