Lost and Damned

      Поздним утром, ближе к полудню, солнце ярко светило через марлю тонких серебристых облаков, растянувшихся по небу на сотни километров. Бертольд сидел на кровати в своей палате, поджав под себя ноги, и смотрел в окно, когда услышал приближающийся голос доктора Леонхарт, молодого психиатра, что наблюдала его. Она была не одна, ее шаги сопровождались еще чьими-то. Она спешно кому-то что-то рассказывала, объясняла, будто вводила в курс дела. По мере приближения шагов и нарастания голоса, звуковая масса распутывалась, преобразуясь в связную речь.       – Я прошу вас быть крайне деликатным. Ведите себя спокойно и ни в коем случае не повышайте голос. Дважды думайте, прежде чем что-либо сказать. Если что – сразу зовите меня, – с дежурной строгостью закончила доктор.       Шаги остановились точно за его дверью, и Бертольд насторожился. Легкий стук; холодный тон доктора сменился на заботливый, в нем даже слышалась дружелюбная улыбка.       – Гувер, не спишь? – с этими словами она приоткрыла дверь и вошла в палату, – Как самочувствие?       – М-м, все хорошо, – протянул Берт, сидя на кровати и разминая плечи.       – Не хочешь поговорить со мной о чем-нибудь?       – Там дождь?       – Что, прости?       – Мне кажется, должен быть дождь. Сегодня душно.       – Тебе что-то снилось?       – Ничего особенного. Я уверен, что пойдет дождь. Он должен быть, я никогда не ошибаюсь.       Доктор Леонхарт подошла к окну и внимательно присмотрелась.       – Да, чуть-чуть моросит. Но не переживай; думаю, уже через полчаса сможешь погулять в парке.       Не вставая с постели, Бертольд отсутствующим взглядом уставился на небо за окном.       – Гувер, к тебе посетитель. Не возражаешь? – продолжила доктор.       Посетитель... Кто ж ко мне придет, раньше никто не приходил, задумался он.       Тем временем, Леонхарт вернулась к приоткрытой двери и позвала:       – Проходите.       Она отступила, давая дорогу посетителю. Бертольд повернул голову, чтобы посмотреть, кто к нему наведался. В палату вошел высокий, хорошо сложенный светловолосый мужчина с изящными чертами лица.       Бертольд чуть не подскочил на месте, но туман в глазах быстро рассеялся. Это ли не мужчина из его снов? Отнюдь, один-в-один, но не он. В нем присутствовали и прежний лоск, и шарм, и величавая осанка, однако все это перекрывалось чем-то другим. Это был тот же Райнер Браун; тот же, но... не тот.       – Я вас оставлю, – сказала доктор и притворила за собой дверь.       Ошеломленный и сбитый с толку Бертольд лихорадочно перебирал в голове мысли, пытаясь определить, в чем же состоял элемент чего-то другого.       Только что он пришел к выводу, как в его размышления вмешался окликнувший его из действительности знакомый низкий голос. Без сомнений, тот самый.       – Здравствуй, Бертольд. Я так рад тебя видеть... – робко, чуть не дрожа, проговорил Посетитель. Было совершенно очевидно, что внутри него шла отчаянная борьба.       – Это... это ты? – Бертольд будто еще находился в некотором сумраке, точно на границе дремы и пробуждения.       – Узнаешь меня? – уже с откровенной дрожью в связках спросил Посетитель, – Помнишь, кто я?       – Райнер, – слабо, но четко сказал Гувер.       Посетитель грустно улыбнулся. Видимо, он проиграл некую внутреннюю битву, когда из налитых кровью глаз заструились горькие слезы. Райнер тяжело опустился в кресло подле кровати Бертольда.       Несколько минут, несколько долгих, тягостных, молчаливых минут, каждая из которых сошла за тысячелетие, повисли между мужчинами, как лезвие гильотины; если оно соскользнет – погибнут оба. К счастью, весь удар на себя принял человек, никоим образом в интригу не втянутый: за стеной, в соседней палате, одного из «постояльцев» охватил приступ безудержного песнопения. И если в прежние дни Бертольд за такие выходки проклинал бедолагу на чем свет стоит, то теперь был ему искренне благодарен.       – Это Джимми. Жан, вообще-то, но когда поет – берет сценическое имя, – сказал Бертольд, сам не понял зачем.       Оба усмехнулись.       – Что тебя печалит? – спросил он, глядя, как Райнер все утирал неугомонные слезы.       – Прости меня, пожалуйста...       – За что?       Райнер поднял глаза и посмотрел прямо на Бертольда. Он на мгновение застыл в молчаливом смятении.       – Как... за это все, за... Прости меня... – ему никак не удавалось связать мысли со словами, – Что ты помнишь?       – Гм-м, – начал несколько смущенный таким поведением посетителя Бертольд, – Я помню тебя. Мы... были друзьями? Не уверен, насколько близкими, но мы были друзьями, так? Я ведь не мог тебя выдумать, вот он ты. А меня засунули в эту... сюда. Подслушал краем уха, как говорили, мол, у меня с головой проблемы, друзей мнимых завожу. Но вот же ты – мой старый друг, и никакой ты не вымышленный, ты вовсе не сон!       Райнер промолчал. Затем он поднялся, передвинул кресло и сел напротив Бертольда; получилось достаточно близко, отчего их колени соприкасались. Он взял обе его руки, посмотрел в его синие, по-детски наивные глаза, и с самым серьезным видом сказал:       – Ты не сумасшедший.       – Это хорошо.       – Я со всем покончил, теперь я сво... да, мы сможем... Пойдем, я пришел за тобой, забрать тебя, – взволнованный Райнер будто себя самого пытался уверить в том, что с чем-то покончил и наконец свободен.       Он говорил быстро, местами невразумительно, запинаясь то и дело, точно в припадке.       – Погоди-погоди, я ничего не понял... – успокаивал его Гувер.       Дежавю, вдруг мелькнула у него мысль.       – Мы не были друзьями. На самом деле, едва знакомы. Но мы провели замечательное время вместе, не так много, но оно было чудесным, лучшим и худшим в моей жизни. Я так полюбил тебя...       – Почему худшим?       – Потому что я убить тебя пришел. С самого первого дня нашей встречи у меня была только одна задача. Но, черт побери, я не устоял... и провалился во всем...       – Убить?! – встрепенулся Бертольд.       Он хотел было отнять свои руки, но Райнер крепко их держал.       – Да, – совершенно спокойно сказал Браун, – работа у меня такая была, лишних людей убирать. Тебя заказала компания под названием «Крылья свободы», или как-то так, во главе с неким г-ном Смитом. Крупный бизнес, связанный с мафией. Им также покровительствовали коррумпированные политические фигуры; очень много грязных денег в этом деле... Так вот, один острый на язык журналист написал о «Крыльях» то, чего не следовало бы. Причем не раз. Да и периодически комментировал их нечистые делишки. Естественно, одна за другой, проблемы начались не только у компании, но и у связанных с ней авторитетов... в конечном счете, было решено избавиться от неугодного критика.       По изначальному плану, я должен был покончить с тобой в один-два дня (что значительно упростило бы дело), но затем дали приказ не спешить и немного прощупать почву, на случай, если за тобой стояли какие-либо другие люди или организации. Вот, где я пропал. Пропал, когда сблизился с тобой.       К концу предложения Райнер перешел на шепот и поник. Он опустил голову и зажмурил глаза.       Бертольд молча слушал его рассказ, а в голове всплывали позабытые давным-давно воспоминания, которые являлись лишь во снах, не давая ему покоя. Тревога нарастала в нем, пока он слушал, но он не осмеливался прервать повествование.       После небольшой паузы, Райнер продолжил:       – В подробности дела меня никто не посвящал. Я лишь получал прямые приказы от Смита, и я лишь должен был их исполнять. Не справлюсь – наймут другого киллера, который убьет и тебя, и меня.       Он горько усмехнулся.       – Я не пытаюсь искать оправданий... просто это так. Как бы то ни было, я выполнил задание.       Гувер испуганно смотрел на него.       – Но... вот же я...       – Чудесная случайность. Я выстрелил тебе прямо в грудь, – Райнер легонько коснулся кончиками пальцев места ранения, – но в последний момент рука дрогнула. Я отзвонился Смиту, сказал, что с тобой покончено. После, я зачем-то взял тебя за руку и почувствовал твой пульс. Вызвав скорую, я сбежал.       Скандальный автор Б. Колоссо был убит. То, что это псевдоним, знали только ты и главный редактор газеты. Я же узнал об этом в день нашего знакомства, когда ты представился как Бертольд Гувер. Разумеется, я никому не сказал, и потому было несложно обыграть смерть господина Колоссо: соседи слышали выстрел; я, более-менее пользовавшийся доверием Смита, подтвердил, что объект устранен. Но, это действительно случайность, счастливая случайность. Как я позже узнал, пуля попала в правое легкое в сантиметре от сердца. Я просто-напросто промазал.       – Поверить не могу... – сдавленно прохрипел Бертольд.       Шок от услышанного, скользкий страх и ярость дрожью разливались по всему его телу. На него обрушился смерч из утерянных после травмы воспоминаний, нить за нитью восстанавливающихся в целостное полотно. Ему хотелось встать и бежать прочь, как можно дальше от осточертелых стен лечебницы и этого безумного человека.       Конечно, он не мог проигнорировать свое пулевое ранение, после которого некоторое время пребывал в больнице и утратил часть воспоминаний. Однако на все расспросы о его происхождении он получал следующий ответ: мол, в него угодила шальная пуля, когда какой-то больной негодяй устроил беспорядочную стрельбу посреди улицы с целью совершить теракт, или ограбить банк, или заявить всему миру о своих амбициях, и пр., и пр. Но мог ли он вообразить, что на его жизнь покушался самый светлый в ней человек? Мужчина, что был его компанией теми недолгими теплыми вечерами на балконе четвертого этажа дома в традиционном стиле на узенькой парижской улочке...       – Я все бросил. Я положил конец той жалкой жизни... В тот день, мы оба тогда умерли. Альтер-эго, Колоссо – в тебе, и палач – во мне. А ты, Бертольд Гувер, ты выжил, и это неспроста. Я поклялся разыскать тебя однажды, когда вода успокоится и песок уляжется. Найти тебя и начать новую жизнь... вместе... вот о чем я мечтал все три года. – Райнер захлебывался чувствами, с трудом балансируя на грани истерики и хладнокровной выдержки. Голос его не слушался, губы дрожали, а глаза никак не сохли. Он поднялся, вскинул голову и глубоко, надрывисто вздохнул. – Прости меня, прошу тебя... умоляю!       Бертольд провел ладонью по лбу, зачесав волосы назад, и опустил взгляд, заинтересовавшись клеточками на своих пижамных штанах. Теперь он хорошо понимал ситуацию, все помнил и мыслил трезво. Дымка тумана, окутывавшая его последние годы, бесследно растаяла, и размытая действительность предстала в четком фокусе. И нужно бы злиться, нужно ненавидеть, но почему-то его наполнило безмятежное спокойствие.       – Просишь о прощении... какой абсурд! Прощение, это лишь слово, что отпускается в подаяние человеку, молящему о нем. Кто в этом мире способен прощать? Обида, негодование, боль – не покидают людей. Возможно ли освободиться тому, кто так или иначе должен простить, от гнета несправедливости, которой он подвергся? Услышишь ты «прощаю», что тогда? Будешь ли ты уверен, что я свободен от обиды, негодования и боли? Нет. Но просящему о прощении важно только услышать это «прощаю», в которое он так легко поверит, лишь бы снять тяжесть греха со своих плеч. И совсем не имеет значения, что чувствует тот, кто говорит «прощаю».       Я с радостью приму твои извинения, но не дарую прощения. Не проси о нем никогда. Что сделано – то сделано, уже нет места ни оправданиям, ни сожалениям; утекшая вода.       Райнер встал на колени перед Бертольдом и посмотрел ему в глаза.       – Тогда прими мои извинения, я искренне раскаиваюсь, – тихо, но твердо произнес он.       – Я их принимаю.       Он неуверенно потянулся к Райнеру и тыльной стороной ладони погладил его по щеке. Браун закрыл глаза и медленно опустил голову ему на колени. В следующие несколько минут мужчины не проронили ни слова, слушая, как за стеной Джимми разливался в незнакомой душераздирающей балладе.       – Идем со мной. Уедем подальше отсюда, да хоть на край света! Начнем жизнь с самого начала вместе, ты и я.       Райнер поднял голову и крепко взял Бертольда за плечи.       – Ты пойдешь со мной?

***