Дороги, которые мы выбираем

      Русская речь непривычно и приятно щекотала слух. В руках — спортивная сумка, содержимым которой был ноутбук, пара вещей на смену и купленные в Дьюти-фри коньяк для отца и розовое молодое вино для матери. Лере он, сперва, решил ничего не покупать — если бы он приехал действительно «просто так», надеяться на встречу с ней он бы даже не думал. Но на всякий случай купил ей тоненький браслетик там же. Иного места покупать что-либо у него не было — время ускользало сквозь пальцы песчинками. Оставался Денис. Лера не поверит, если не захватить чего-нибудь ему. Да, и если уж есть браслет, остается ещё этот Гордеев.       В животе снова напряглись все мышцы от этого слова.       Как же всё-таки всё там произошло? Неужели старый ловелас и правда взялся за прежнее…       Губы Глеба сжались, пальцы, державшие сумку, тоже.       «Лера-Лера… что же мне делать…»       Выйдя из такси у родительского дома, Глеб с минуту просто смотрел на него. Большие окна, треугольник крыши над входом… Четыре года он не был здесь. И ничего не изменилось. Он коснулся рукой потрепанного серого забора, через который прыгал мальчишкой, в тайне надеясь, что Лера заметит его. Улыбнулся. Нужно время. И все будет хорошо. Просто нужно время. Если ему удастся почувствовать её снова, может быть, Небо поможет ему… И он сжал рукой крест и серебряный образок под рубашкой.       — Всем привет! Мама, Папа, Денис, есть кто живой? — Глеб ногой закрыл дверь, сбросил обувь и, босой, проследовал в широкий холл.       Пахло домом.       У каждого дома запах свой. В Тулузе студенческое общежитие тоже пахло по-своему. Его комната имела запах мужского одеколона и лекарств — сосед по номеру занимался фармакологией и часто приносил в комнату разные новые препараты для изучения. Дом пах уютом. Мамиными духами. Деревом. Детством… Привычный полумрак и тишина. Он даже не вспомнил про тот страшный, последний в этом доме, разговор с Лерой. Когда всё внутри рвалось за ней… хватило же сил… сдержаться… Ему некогда было барахтаться в прошлом, он пытался понять, где сейчас Лера, где Денис.       — Эй, родители, сын приехал, а вас дома, что ли, нет? Здорово! Вот и сделал сюрприз. Ничего не скажешь! — Как можно громче и естественней продолжал кричать Глеб. Он заглянул в столовую, надеясь, что Чеховы там, что ему не придётся выковыривать Леру из спален. Но там было пусто.       — Мам! Я тебе вина привез! Так соскучился — смерть! — продолжил все же он, взбегая наверх.       В руках — любимые мамины цветы. Слава Богу, на шум Денис выскочил ему навстречу, подмигнул и совершенно искренне крикнул:       — Глеб?! Ле-е-ра-а, смотри, кто приехал! Ты какими судьбами здесь?       Глеб по скошенному взгляду парнишки понял, что Лера в комнате. Но ответил вслух:       — О! Сестричка! Здорово. Надеюсь, я не помешал вашему разговору? А? — старший подмигнул младшему в ответ. — Ты мне лучше скажи, родители где? У меня неделя отпуска образовалась, ты, я знал, не приедешь, решил вот сам… сюрприз сделать, так сказать…       На этой фразе из комнаты вышла Лера. Она оперлась на косяк, сложив руки за спиной, и посмотрела на Глеба:       — Привет, а родители на конференции в Новосибирске, — она устало пожала плечами, — а я вот, решила не бросать Дениску, выпускные-вступительные всё же…       — Это в ваше время «выпускные-вступительные»! Теперь это называется «ЕГЭ»! — с притворным вздохом обернулся Денис.       — «ЕГЭ», — согласилась Лера.       — «Ваше время»! — передразнил Глеб и кивнул ей:       — Привет… сестрёнка. Ясно. Ну, что, родственнички, чаем напоите? Я с дороги голодный!       Он ждал её реакции. И не ошибся.       — Вы, ребята, идите. Я что-то устала сегодня, Глеб, давай потом поговорим, хорошо?       Он мгновение колебался: заставлять спускаться вниз или нет?       — Та-а-ак, — протянул он, обращаясь к Денису, — совсем ты, брат, сестру замучил! Ну-ка, — он обошел юношу и поравнялся с Лерой, — Держи! — и протянул к ней руку с букетом.       Лера посмотрела на него снизу вверх.       Он улыбался так, словно говорил: «ну, раз мамы нет, придется тебе взять, извини».       Грустные огромные глаза. Немного красные. Строгое лицо. Она изменилась. Остригла волосы чуть выше плеч. Около губ появились едва заметные морщинки. Сменила духи. Не влюбленная девочка, потерянная от непонимания или обиженная на недосказанность, не счастливая студентка — невеста преподавателя… Взрослая усталая женщина. И чего в этих глазах больше? Одиночества? Обиды? Гнева? Сейчас она не пустит его в свою боль. Рано.       Она склонила голову, глядя вбок, кивнула:       — Спасибо, — взяла цветы, несколько безучастно.       И Глеб тут же обнял Дениску:       — Ну, пойдем, приятель, расскажешь, что тут у вас, и отчего наша Лера так устала. Колись, опять ей полдня про свой теннис рассказывал?       И они пошли вниз. Лера успела услышать Денискин ответ:       — Да нет, Глеб, я тут не при чем. Тут такое дело…       И тут же крикнула вслед:       — Дениска, не мучай человека, Глеб с дороги, устал. Я спущусь сейчас! — и она поспешила поставить розы в вазу.       Пока Лера спускалась, молодые люди громко шумели посудой и тихо переговаривались. Денис успел сказать, что Лера пришла сюда утром в четверг. С походной сумкой. С пустым взглядом внутрь себя, поджатыми губами. Он спросил ее: «Лер, случилось что?», она ответила ничего не выражающим голосом: «Все нормально. Гордеев только мне изменил», и на его «Как?! Быть не может!» сменила тему: «Пока родителей нет, приютишь?» И пошла наверх.       Заметив Леру в дверях, Денис продолжил тем же шепотом, только громче:       — Ну, вот, а потом, представляешь, я как садану ракеткой по мячу, и ручка так, знаешь, раз и, — он повысил голос, — хрякнулась… я ж её уже не первый раз заклеивал… — и оба посмотрели на Леру.       — Да… — продолжая следить за девушкой, Глеб потрепал юношу по голове, как раньше, — а что ж ты отцу не сказал, он бы тебе новую купил?.. И кстати, о ракетках…       — Глеб встал, продолжая следить, как Лера заваривает чай и достает из холодильника сыр и ветчину для тостов, прошел в прихожую к брошенной там сумке. А Денис оправдывался чем-то типа: «Да все нормально, я ж починил…»       Глеб внес в комнату чехол каплевидной формы и вручил его брату:       — Держи, спортсмен. Смотри, учебу не забрось. А то твое светлое будущее программиста станет тёмным настоящим!       — Ух-ты! Глебчик, спасиБо! — парень обнял Глеба, шепнув: — Не нужно было!..       На что Лобов так же тихо ответил:       — А как нужно было? Она б поверила, если б я тебе подарка не привез?       Лера разлила чай, вынула горячие бутерброды из микроволновки и поставила блюдо на стол, пожав плечами:       — Извини, ничего больше нет. Не успели за продуктами заехать.       — Всё отлично! — заверил Глеб, отхлебывая горячий обжигающий чай, пытаясь сообразить, что делать дальше… и как поговорить с ней.       Денис восхищенно рассматривал совершенно обычный набор ракеток, не переставая обращать внимание сестры на «о, какую ручку», «супер, какую сетку» и т.п. Лера молча пила чай, глядя прямо перед собой.       Понаблюдав за её безразличным лицом минут пять, Глеб неожиданно хлопнул ладонью по столу. Девушка удивлённо подняла на него глаза.       — Лер, совсем забыл! Я ж тебе тоже кое-что привез! — и он метнулся к сумке.       — Да не надо, Глеб, правда, совершенно ни к чему!       Но Глеб уже радостно, не переводя дыхания и внимательно следя за её реакцией, говорил:       — Я ж тебя с днем рождения года четыре не поздравлял, брат называется, так что держи и не возражай. Это книга одного французского нейрохирурга, этого года выпуска. Сам её листал — полезная вещь. Там, правда, много теории, но и практика тоже есть. Новейшие исследования… и, главное — список разработанных за последние годы препаратов. Те, что прошли аттестацию — зеленым, те, что тестируются — синим. Запрещенные — красным. Таких всего пара. У тебя со школы с гуманитарными предметами отлично было, французский ты всегда лучше меня знала — осилишь, я думаю.       Книга случайно осталась в сумке Глеба, когда он ночью собирался лететь в Россию. Она была чужой. Более того — библиотечной. Но Глеб точно знал, что купить её реально. И можно будет просто наклеить туда отодранный им наспех штрих-код. По этой книге Глеб готовился к одному из экзаменов. Но к чёрту экзамены и весь мир — сейчас его Лере так нужны положительные эмоции!       Лера впервые за вечер улыбнулась. И улыбнулась — ему. Он уже забыл, как щемит сердце от этого взгляда, как стрелу холода внутри сменяет стрела жара.       — Ой, Глеб, спасиБо. СпасиБо тебе большущее!       Глеб не знал, чего он боится больше, что она, аутотренинг о которой всегда состоял из двух слов «не моя», ОБНИМЕТ ЕГО, или, что не подпустит и сейчас. И тогда просто непонятно, что ещё сделать… ведь времени нет…       Она сидела за столом. Он присел на стул рядом, положив книгу перед нею. Она взяла книгу в руки, быстро полистала, потянулась к приемному брату, положила руки ему на плечи, посмотрела в глаза и сказала:       — Какой же ты молодец, братишка! — и, привстав, слегка обняла.       Глеб зажмурился на миг от этого «братишка», от первой маленькой победы сегодня… И, если у Дениски и были мысли об истинных чувствах Лобова-младшего к его сестре, то сейчас они ещё больше укрепились. Глеб похлопал девушку по плечам и мягко оторвал от себя:       — Это ещё не все. Хотя это, конечно, главное, — Глеб вздохнул.       Сейчас он разобьет этот хрупкий мир в её душе… Сейчас он скажет это горькое слово…       Лера вопросительно смотрела на него. Глеб взглянул на Дениса, как бы давая понять, что сейчас будет что-то серьёзное… Он обошел стол, сел напротив Леры, собираясь духом, и достал из кармана пакетик с браслетом.       — Вот держи. Это тоже тебе… сестрёнка, — секунда паузы, и: — Ты, это, прости, совсем не знал, что Гордееву твоему привезти. Папе коньяк купил, маме вино, с Дениской все просто было… тебе вот, пока про книжку не додумался, эту… мелочь… купил… а Саше ну совсем не знал что… Как-то неудобно даже. Наверное, тоже коньяк можно было, да?       Он не смотрел на нее напрямую, виновато скосив глаза вбок, но боковым зрением наблюдал и всем существом ловил перемены в её состоянии. Человек, которому она доверяла, предал её. Человек, который был для неё всем, обманул её веру. И вот сейчас он, Глеб, всё ещё глубоко внутри продолжающий любить её, произносит так легко имя этого человека…       Лера стала сразу холодной, ушла в себя. Глеб, не давая ей говорить, сам вытащил цепочку, взял её руку:       — Ты позволишь? — и застегнул замочек. — Ну, как? Кажется, ничего?       Рука не противилась.       — Ничего, Глеб, это уже не важно, — поджав губы сказала она, исподлобья глядя в окно.       Все поняли, что речь о Гордееве. Но Глеб, играя до конца, таки спросил:       — То есть, что не важно?       — Подарок для Саши — не важно. А браслет симпатичный. СпасиБо. Пойду я к себе, — Лера отодвинула стул, чтобы встать.       — А, ну конечно, Гордеев мужик не обидчивый. Просто неудобно как-то…       — Всё это уже не важно! — мотнула головой девушка.       Глеб посмотрел на Дениса, сидящего с краю стола:       — Я что-то пропустил? С каких это пор старик Гордеев — это не важно? — Глеб понимал, что сказал неудачно, но он не знал, что говорить.       Денис пришел на помощь:       — Да, такое дело, Глеб…       — Денис, я сама справлюсь, — несколько резко и быстро перебила его Лера.       — Так, видно, дело серьезное. Лера, давай выкладывай, что стряслось? — Глеб протянул правую руку через стол, отодвигая левой полупустое блюдо с тостами, и взял «сестру» за запястье, внимательно глядя ей в глаза.       Знать бы, выплакалась ли она уже одна, там, у себя, знать бы, что она рассказала Дениске, знать бы… но он НЕ ЗНАЛ!.. Отпустить сейчас? Так, одну, опять просто отпустить? Как отпускал всегда, когда она, потерянная, бродила по дому в думах о Гордееве. Не трогать, как не смел коснуться, когда она просыпалась ночью от одного и того же кошмара, убивающего её родителей? Но ведь, вспомни, Глеб! Сколько раз ты хотел подойти, обнять, сколько раз ты пытался. И всегда холодная стена. Ты думал, счастье с НИМ изменит ее? Так и есть. Но рана, нанесенная ИМ же, изменила её ещё больше! А тебе она не доверяла никогда…       Лера попыталась высвободиться. Глеб не дал:       — Так что там, с Гордеевым? Поссорились? Так все ссорятся. Обидел? Так ты всегда знала его взрывной нрав. Ну? Что?       — Это все не важно, Глеб. Пусти, я устала и хочу спать!       Надо отпустить. Надо. Но тогда зачем нарушен этот мир в её глазах, мир, который только-только установился в них от его подарка? Рано. Спешишь, Глеб. Слишком спешишь!       — Ладно, Лера. Как хочешь… — Глеб отодвинулся, разжал пальцы. Обида проскользнула в движении его рук, в характере сжатости губ…       Дениска не выдержал и по-детски в сердцах крикнул на сестру:       — Лер, ну что ты как маленькая? Глеб тебе не чужой! А ты заладила «не важно, не важно», — он скорчил гримасу, передразнивая её, — либо рассказывай, либо не начинала бы уже! Сама мучаешься и других изводишь!       И он, схватив ракетки, ткнул сестру в плечо и выбежал из кухни. Лера с обиженным выражением лица проследила за братом и, встав, наконец, из-за стола, взяла чашку отнести её в мойку.       — Гордеев изменил мне, Глеб. Потому это всё уже не важно. И давай не будем об этом, — её лицо снова стало стальным и непроницаемым.       — Изменил? Быть не может!       Вопрос — удивление. Утверждение — уверенность.       — Я просила, давай не будем. Или я уйду, — Лера недовольно обернулась на «брата». Всё же очень трудно быть рядом. Очень трудно контролировать голос, дыхание, сердцебиение, держать на лице маску, и говорить ложь…       — Нет, Лера, БУДЕМ! — Глеб встал и подошел к ней ближе, оперся на стойку бара, держа в руках чашку недопитого чая. Она рванулась уйти. Но Лобов быстро поставил чашку на барный столик и схватил её обеими руками за плечи.       — Чехова!!! Чёрт. Прости! Гордеева! Погоди!       — Глеб, хватит. Отпусти меня. Ты ничуть не изменился. Все опять решаешь силой! — она сощурилась и с вызовом смотрела на него.       Его глаза стали холодными и колкими:       — Ты тоже, я смотрю, ничуть не изменилась. Так же бегаешь от тех, кто… любит тебя и хочет помочь! Дениса, видать, послала так же как меня? А?       Детская, старая детская привычка добиваться её внимания, язвя и причиняя боль, сработала и сейчас, хотя из сознания этот тип действий Глеб давно и тщательно вытравил.       И неожиданно для него Лера обмякла:       — Глеб… прости… я не хотела обидеть. Я знаю… что ты… что вы… меня любите… и хотите помочь. Но я оч.устала. Да и ты с дороги. Я не хочу ничего обсуждать. Я взрослая и… мне сейчас, честно, не-до-вас!       Глеб смотрел на неё и понимал, что что-то получается… у него что-то получается… Слабая ниточка… контакт… есть контакт! Но… вопрос… что будет с ним, этим контактом, утром?       Внутри была такая жгучая нежность и жалость, что хотелось обнять её, разделить с ней тепло, и чтобы она разделила с ним холод. Но этого не будет.       Он отпустил её плечи. Не отошел, совсем эгоистично надеясь, что она пойдет, уткнется в его грудь. Где — этого нельзя! — так бешено бьется его сердце. Лера прошла мимо него, совсем как раньше, опустив голову и глаза в пол. Он поймал её руку, развернул немного и хрипло, почти как тогда, когда они прощались 4 года назад, сказал, ибо не знал, что говорить, а ничего не сказать просто не мог:       — Лер… всё будет хорошо… слышишь? — Она, не отнимая руки и не глядя на него, упрямо покачала головой:       — Нет, Глеб. Не будет.       — Лер…       — Глеб, у меня болит голова. Поговорим завтра, — и она, так же не глядя на него, мягко вынула руку из его пальцев и ушла наверх.       Он остался доедать бутерброды, мыть посуду и… приходить в себя… Кроме ночи ранения, когда она обнимала его голову, кроме её улыбок, когда он лежал в реанимации… это был один из самых важных и счастливых дней в его жизни. Не смотря ни на что.       Денис спустился вниз, как только услышал, что Лера закрылась в «своей» комнате. Глеб устало дремал на диване в прихожей. Трудный был день. Ведь половину его он провел в обществе «виновника торжества»… Гордеева. А теперь нужно было понять, что было с Лерой, между моментом, когда она узнала об измене, и моментом, когда он увидел её стоящей в жёлтом электрическом свете у косяка…       — Глеб! Э-э-э-й, Глеб, ну как тут у вас? — Денис шептал и легонько тряс брата. Глеб открыл глаза.       — «У вас», — передразнил он, — У ВАС тут как дела? Пойдем прогуляемся. Хотя нет… мало-ли-что… давай на кухню. И притащи… шахматы что ли… шахматы, музыку… И расскажешь мне все.       — А шахматы зачем? — не понял парнишка.       — За тем! — потрепал его по вихру Лобов, соскучившийся по такой ласке с родным человеком, — вдруг Лера придет. И что мы будем сочинять? Что я тебе сказку на ночь рассказываю?       — А… клёво ты придумал… Я мигом!       Глеб достал пепельницу, поставил на стол. Вытащил сигареты и закурил.       Почему так получается, что, выбрав какой-то путь, потом почти невозможно свернуть с него? Он был плохишом. Потом мерзавцем. Кому какое дело — почему? Кому какое дело, что при этом чувствовал он, и что так извращённо пытался доказать всем и, прежде всего, себе? Потом в один какой-то миг… предсмертного ли признания ей в любви, счастья ли её объятий тогда же, в миг ли остановки сердца… или иной… он увидел другой путь. Он ступил на него… Но кто заметил это? И кто придал этому значение? И вот потом, из всех возможных дорог он выбрал эту, единственную, которой мог гордиться. Дорогу — БЕЗ НЕЁ… И шел этой страшной одинокой дорогой… и вернулся сюда, чтобы продолжить путь по ней… Но как хочется свернуть!.. Просто попробовать!.. Какое там…       Предположим, не было разговора с Александром сегодня. Предположим, эта измена убила в его Лере любовь… Даже простой человеческий контакт с ней выходит у него криво… И не срабатывает ничего. Потому, что та, первая, дорога была тупиковой… И не он на ней оставил след… а она на нём оставила свой пепельный отпечаток… «Дороги, которые мы выбираем»… что-то выберет сейчас Лера?.. и как же… помочь ей?..       И пересилить… пересилить искушение сыграть в свою пользу… и вернуться на тот… прежний путь не только в её глазах… но и в своих собственных тоже?..       «Там, откуда я вернулся, все представляется в несколько ином свете», — сказал он однажды любовнице Гордеева, желающей его в союзники против союза хирурга и студентки. И устоял на только что обретенном асфальте.       — Да не выплакалась она. Ну, может, конечно, выплакалась, пока шла сюда, я не знаю. Но при мне не плакала. Сидела, смотрела в одну точку. Молчала. Не рассказывала ничего…       — Понятно… плохо… видимо, шок не прошел. А как они вобще… жили-то? — Глеб потушил очередную сигарету и выдохнул дым вверх. — Шах. Ты за партией-то следи, давай, гроссмейстер. Совсем без меня форму потерял, я смотрю!       — Да как жили? Жили и жили. Он на работе, она на учебе. Потом подрабатывать начала. Но не у нас, ну, т.е., не у папы, а во второй городской. Ассистирует на операциях. Ну, и Гордеев, иногда, берет её на свои, в мозгах ковыряться, брр!       Денис сделал ход.       — Детей что нет? Некогда или?.. — Глеб не смог закончить. Он впервые представил, что его Лера могла сделать аборт. Это было немыслимым. Это было неправильным… Это было невозможным.       Денис удивленно вскинул брови на брата и тут же уткнулся в доску опять.       — Да не знаю я, если честно. Некогда, наверное. Вот выучится Лерка, тогда… — он не закончил. Потому что ТЕПЕРЬ было совершенно не ясно, что это за «тогда»… и есть ли у их сестры и её мужа это общее «тогда»…       — Скажи мне, Динь. Почему ты мнЕ позвонил? — задал Глеб Лобов всё это время подспудно волновавший его вопрос.       — Ну… как же… — не нашелся, что ответить Денис.       — Почему не родителям, не Вике… не знаю… не Пинцету… Почему мне? Ведь Тулуза не только территориально дальше Реутова, Москвы и Новосиба… Ведь я… я же… последний человек, от которого твоя сестра примет помощь. М?       — Глеб… ну, я не знаю телефонов Вики и Пинцета… родители только хуже всё сделают… сбежит ещё, ищи её потом… а ты… ты же любишь её… ну… ты же наш брат… без тебя я не знал, что делать… И я просто растерялся… Она весь день просидела в комнате. Есть не ела, пить не пила. Не разговаривала.       На словах «ты… ты же любишь её» оба внимательно посмотрели друг на друга. Но оба сделали вид, что поняли фразу так, как она задумывалась, т.е. в контексте продолжения «ты же наш брат».       — Я был у Гордеева, — резко сменил тему Лобов, так что Денис даже забыл, куда собирался поставить слона.       — Когда успел? Ну и?..       — «Ну и!» — Глеб встал из-за стола и открыл отцовский бар. Подумал секунду. Подержал коньяк и поставил обратно. Трезвому-то трудно справляться с эмоциями. Пить нельзя. Ни за что нельзя.