Дороги, которые мы выбираем

      Еще в автобусе Глеб продумывал алгоритм действий. Его всегда отличала способность быстро ориентироваться в ситуации. Но, чтобы ориентироваться, нужно эту ситуацию знать. А он знал только невнятное «Гордеев Лерке изменил». Про Леру можно было не спрашивать, если она не изменилась совсем уж круто, её реакция была понятна Лобову-младшему с погрешностью в сотые доли процента. Но он спросил. И получил ровно ту картину, которую мгновенно нарисовало его воображение. Причем, зная Леру, можно было предположить, что она что-то не так поняла, ей показалось или она поверила людям типа его любимой матери или Нины… Но, зная Гордеева, можно было бы и поверить Лере.       Глеб осознавал, что от Леры сейчас для него мало толку в плане прояснения ситуации. Нужен был второй участник драмы.       На мгновение Лобов почувствовал себя как тогда, в больнице, когда он — благодарение Небу — смог подтолкнуть счастье, лежащее на пороге любимой за этот самый порог. Но парень не был наивен и понимал, второй раз снаряд в одну воронку не попадёт. И всё же сначала нужно было поговорить с её мужем. Он купил новую симку, позвонил в больницу. Александра Николаевича там не было. От Дениса Глеб знал, что живут Гордеевы на квартире хирурга. И поехал туда.       Саша открыл не сразу. Настроение было ни к чёрту. Он не спал больше суток, скурил месячную норму сигарет.       Когда за открывшейся дверью Глеб увидел его, он уже знал, как поступит.       Когда за той же дверью Гордеев увидел Лобова-младшего, он рассмеялся и покачал головой, опершись поднятой рукой о косяк:       — Хо-о-о! Какие люди! Прилетел, значит… интере-е-е-есно. Ну, здравствуй, Глеб Лобов. Доктор Глеб Лобов, если не ошибаюсь? Даже любопытно, что ж ты мне такое сказать-то пришёл!       Глеб холодно посмотрел на «родственника»:       — Не ошибаетесь. Войти-то дай, — с едва уловимым превосходством произнес он, мысленно добавив язвительное «светило реутовской хирургии».       Он уважал Гордеева, как хирурга, как человека спасшего ему жизнь. Когда-то… он смог взглянуть на него глазами своей «сестры», поверить, что не такой уж плохой человек этот самодовольный самоуверенный тип. И трудно было бы не поверить в это, видя то счастье в глазах Леры, когда она улыбалась Саше, то счастье, которым не смог наполнить её глаза он сам. Её уверенность в нем, её спокойствие рядом с ним сперва пробуждали ревность, потом только горечь собственной несостоятельности и, тем не менее, веру в то, что всё правильно. Правильно отпустить её именно к нему.       — Ну, проходи, — Гордеев отступил в сторону, пропуская гостя, — как я вижу, с корабля на бал, т.е. сюда. По такому случаю могу предложить коньяк!       Глеб прошел в комнату, следуя направлению вытянутой руки хозяина. Сел. Гордеев, руки в карманах домашних штанов, вошел следом. Встал у двери. Глеб посмотрел на него примерно как в больнице, когда они вели речи о коте:       — Садись. Садись-садись. Разговор у нас до-о-олгий будет.       — Да, что уж долгого? — Александр Николаевич сложил руки на груди и сел напротив Глеба, — одно из трех. Дай-ка подумаю… «Доктор Гордеев, ты…» (тут на выбор много разных слов, но, допустим) «скотина, как ты мог?» Или (те же слова на выбор) «Теперь оставь её в покое, я сделаю её счастливой», или… — Гордеев задумался, — Ну, значит два варианта. Я угадал? — Он издевательски улыбнулся, глядя на молодого человека.       — Да хватит ёрничать-то, Александр Николаевич. Я понимаю, что это Ваше привычное состояние. Но, может быть, научитесь уже, наконец, признавать свои ошибки, хотя бы для разнообразия, и поступать по-мужски?       — У. Мы опять на Вы. Понимаю. Ты у нас любитель поучить всех жизни. Только, видите ли «ли», дорогой мой доктор Лобов, жизнь, она штука сложная, и Вы в ней не понимаете ни-чер-та. А чтобы давать советы мне, или, — хирург наклонился к Глебу корпусом, — Лере, стоит сперва поучиться жить самому.       — Вот Вы опять и не угадали, мой дорогой «зять», — Глеб сам не знал, почему у него нет сейчас ненависти или сильной неприязни к собеседнику. Его собственный тон был выбран под стать Гордеевскому. Только и всего, — учить Вас жизни — Боже упаси! А что касается твоих вариантов… Я пришел за другим.       Лобов стал серьезен. Он снял обе руки со спинки дивана, на которой они лежали, придавая позе Глеба намек на самоуверенность, граничащую с хамством, наклонился корпусом к собеседнику:       — У меня к тебе один вопрос. А уж дальше — как пойдёт.       — Интересно, — усмехнулся мужчина, — У меня устойчивое дежавю. И какой же?       — Ты её любишь? — Лобов-младший внимательно смотрел нейрохирургу в глаза.       Гордеев вдохнул носом, посмотрел на потолок. Потом снова на Глеба:       — Люблю. Что дальше? — просто ответил он, в свою очередь став серьёзным, так же внимательно посмотрел в лицо гостя. И с удивлением заметил, как расслабился молодой человек, как напряжение ушло из его позы и взгляда.       — А дальше налей коньяка. Грамм 50. Мне ещё домой ехать, комедию ломать.       — Ну, как скажешь, — Александр Николаевич изобразил на лице нечто, означающее «хм» и встал идти на кухню, — закуски только нет. Впрочем, есть шпроты.       — Шпроты подойдут. Не на голодный же желудок пить. А оливки, что, уже кончились?       Глеб смотрел на свадебную фотографию Леры, стоявшую на шкафу. Счастливая. Улыбающаяся. Широкое лицо с ямочками на щеках, обрамленное чуть завитыми локонами. В светлом пиджачке. Огромные блестящие глаза. И дурашливый радостный Гордеев рядом. Грусти не было. Боли не было. Как-то ровно воспринимал он все окружавшие его предметы. Интерьер её дома… Заметил, что рядом лежат несколько фотоальбомов. Видимо, врач за эти дни не раз перелистывал их, в раздумьях. На эти его слова Гордеев выглянул из кухни и удивленно крикнул:       — Откуда ты знаешь про оливки-то, Лобов?       — Я умею наблюдать! А еще, не поверите, я умею слышать женщин, — последнее было сказано уже не очень громко, растянуто, почти себе под нос, но тем не менее фраза была услышана.       — Самоуверенное заявление, Глеб Олегович! — хозяин поставил перед гостем стакан и бутылку. Из подмышки вынул банку шпрот, из кармана открывашку.       Глеб выпил залпом, рукой достал пару рыбин.       — Так, что ты хотел-то? — Александр наблюдал за процессом трапезы, не участвуя в нём.       — Погоди. Дай дожевать! — Глеб красноречиво повёл глазами, он собирался с мыслями.       Всё, как он и предполагал. Т.е., судя по словам Гордеева, тот уверен, что про измену Лобову известно. Это было хреново. Значит, надо полагать, про неё знает вся областная больница, и, может быть, даже полгорода.       Опять этот человек подставляет Леру под удар сплетен и слухов.       Молодой человек зло сжал шпротину зубами. Но самым важным было то, что студент не ошибся, Гордеев любит её. Оставалось понять, как всё случилось.       — Рассказывай, — Глеб достал сигарету.       — Что рассказывать-то? — Гордеев пододвинул ему пепельницу и закурил сам.       — Окно ещё открой, дышать нечем. Рассказывай, как дошел до жизни такой, что Лерке изменил, — Глебу было все равно, как начинать. Можно было и так. Хирург открыл форточку, положил на неё локоть и выдохнул дым на улицу, продолжая молчать.       — Глеб. Хочешь узнать — спроси в больнице. Степанюга с радостью тебе всё расскажет. А у меня что-то желания нет изливать перед тобой душу. Так что давай, доедай шпроты и…       — На тебя мне наплевать. Я тебе благодарен за то, что с того света вытащил, но мне на тебя плевать. И всегда было. Мне вот только не наплевать, что женщина, которую я… которую ты говоришь, что любишь, сидит сейчас в МОЕМ доме. У себя в комнате. Молча смотрит перед собой. И не плачет. И мне не наплевать, что её брат двое суток смотрит на это и ничем не может ей помочь. ПОТОМУ ЧТО ТЫ!.. — Глеб сжал зубы.       Гордеев обернулся, усмехнулся:       — Значит-таки, ты уже был дома…       — Да, не был я дома, Саш. Не был. Я к тебе вот приехал сперва. Поговорить. Денис меня вызвал. Лерка не знает ничего. А Леру я просто… очень хорошо знаю. Знаю, как она реагирует на твои… выходки. А чего я НЕ знаю, — всё это Глеб говорил, смотря на стекло стакана в руках, а теперь взглянул на стоявшего у окна, — так это того, что конкретно у вас произошло.       Глеб спокойно, медленно поднял стакан и посмотрел на хозяина сквозь него.       — Денис вызвал, и ты приехал — спаситель и защитник ячейки общества! Много на себя берёшь, — Александр опять усмехнулся.       — Да ничего я не беру, Саш, — Глеб встал, — не клеится разговор, я посмотрю. Что ж. Может ты и прав. Может, действительно, стоит узнать всё в больнице. Передам от тебя привет Семену Аркадьевичу.       — Да, погоди… — Александр догнал Глеба в дверях. — Ну, чёрт его знает, сам не понимаю, как так вышло…       Лобову ну очень хотелось съязвить фразой из «Брильянтовой руки» («упал, очнулся — гипс»?), но не стал, чтоб не спугнуть откровенность…       Он молчал.       Гордеев запустил обе руки в волосы, наморщил лоб, выражая растерянность и раскаяние.       — Лера ночевала в квартире родителей. Делаем там ремонт, знаешь, наверное, вот она и задержалась, придумывала, как мебель расставить, туда-сюда. Ну, а я, как водится, в больнице. Дежурство-то сдал, да… Привезли пацана. Ранение в голову… — врач зажмурился. Глеб ждал. — Ну, в общем, не спасли парня. Времени не хватило… Пока снимок делали… пока что… И трепанацию сделали аккуратненько… ещё бы минут 20.       Нейрохирург сжал кулак и втянул носом воздух.       Глеб вспомнил, как, впервые препарируя труп, ещё здесь, в морге московской больницы, на практике, думал, что не хочет быть хирургом именно потому, что не желает испытывать чувство вины и бессилия при неудачной операции. И вспомнил, как год назад, в Тулузе, на операции, где он ассистировал, умерла женщина. И то чувство пустоты и безысходности. И ещё удивления «как же так может быть» внутри. Гордеев был опытным врачом. На его столе это был не первый случай неудачи. Но как бы ни были циничны хирурги, смерть невозможно перенести без душевных переживаний. Тем более, если ты почти гений и привык побеждать. И сейчас Глеб испытывал жалость. Он понимающе кивнул. Даже не мелькнуло мысли съязвить по поводу самолюбия и репутации. Хотя такой чувствительности от Гордеева Глеб никак не ожидал.       — А потом ты напился и проснулся в объятьях прекрасной незнакомки, — всё же подытожил он.       — Не совсем, но в общих чёртах, да, — Саша, не глядя на Глеба, мотнул головой в знак согласия.       «Боже, как банально!» — подумал Лобов.       — Она как узнала? — уточнил он.       — Домой пришла утром… а я… — хозяин развел руками.       — Опа… а ты больший идиот, чем я думал! — Глеб поднял брови и смутно почувствовал злость, — И ты, конечно, ничего ей не объяснил.       Это было утверждение, а не вопрос.       «Неужели за 4 года нельзя было понять, как важно для Леры знать причины? Неужели ты так и не научился объяснять ей что-то, кроме медицины?»       Глеб недоуменно смотрел на хирурга.       «Неужели трудно понять, что сейчас там думает Лера?»       — Абсолютно верно, доктор Лобов. И, честно говоря, не представляю, как бы это было возможно, — врач, покачивая головой и пожимая плечами, улыбнулся, но эта улыбка говорила о боли и сожалении.       — Надеюсь, незнакомка, хотя бы, была действительно незнакомкой? — яд просочился сквозь усмехающиеся губы против воли говорившего.       — Действительно была незнакомкой, — хозяин, сложив на груди руки, кивнул, — Первый и последний раз. И не повторится.       Он улыбнулся тому, что играл роль оправдывающегося школьника:       — Ну? Ты всё узнал, что хотел? — Гордеев уже немного жалел о недавней откровенности. Чувство собственной вины не давало ему думать о том, что Лера захочет его слушать, простит, вернётся. Он предпочитал загнать это чувство со всем прочим подальше в подсознание. И он испытывал неприязнь к Лобову. Потому что чувствовал, что тот может вырвать контроль из его рук. А Гордеев не привык отдавать первенство кому-либо.       — Нет. Мне бы ещё очень хотелось знать, что ты собираешься делать. Если вообще что-то собираешься делать.       Глеб отошел от входной двери, развернув корпус к собеседнику.       — Полагаю, ты хочешь, чтобы я поговорил с Лерой? Так вот, я с ней поговорю. Всё?       — Когда?       — Когда поговорю?.. Ну… — мужчина сделал задумчивое лицо, положил руки в штаны, — когда придет время, надо полагать.       Он слегка покачался на пятках, исподлобья глядя на несносного непонятно что мнящего о себе выскочку. Который, кажется, всё же самонадеянно и неуклюже намекал на помощь.       — А чтобы Вы не сомневались, мой дорогой… эээ… родственник, я Вам объясню. Я люблю твою Леру. Это раз. Лера любит меня, это два. Мы живем с ней вместе четыре года так, как ты, Глеб, не прожил с ней всех семи, или сколько там она у вас жила. И я говорю, — Гордеев мотнул головой, не давая побелевшему Лобову ничего сказать, — не о, — следующее слово было сказано медленно и по слогам, глядя в глаза, — сексе, я говорю об общении. Поверь мне, я знаю свою жену. Я знаю, что она сейчас сидит у Дениса дома, смотрит в одну точку и не плачет. Я знаю, что ей плохо, она дуется. Это нормально в такой ситуации. И ещё я знаю, что слушать она меня сейчас не будет. Нужно время. И тебя она тоже слушать не будет. Так вот. КОГДА ПРИДЕТ ВРЕМЯ, Глеб, я с ней поговорю. Твоё дело, — Гордеев развёл руками, — мешать мне или помогать.       Всё это Александр Николаевич говорил спокойно. Обычным своим тихим голосом. И это выводило Глеба из себя. Но, как и тогда, в больнице, когда он понял, что хирург решил-таки «не мучить бедное животное», он немного воспринял от собеседника спокойствие.       — Странная какая любовь. Как жаль, Гордеев, что ты не видел её доведённой тобой четыре года назад. Тогда-то ты тоже её уже любил? Вот только, какая незадача, она-то в этом почему-то не была уверена! Мешать или помогать тебе? Зачем? Такими методами ты сам угробишь свой брак. Только мне не это нужно.       — Конечно, какая самоотверженность, тебе нужно, чтоб Лера была счастлива. Угадал? Угадал. Пойми ты, мальчик, я знаю твою… хм… сестру. Выплачется и сможет воспринимать мои слова. Передумает всякое, станет готовой к разговору. А теперь серьёзно. Не знаю, зачем ты приехал, действительно ли ей помочь, или свою выгоду устроить, чёрт вас, Лобовых разберет! — Гордеев взял Глеба за плечи: — Пусть выплачется. Или выговориться. Тебе, Денису, Вике — кому угодно. Всё, что ей сейчас нужно — это разрядка. Захочет — может на меня накричать. Но от меня она сейчас будет прятаться. Ну, хорошо я её знаю? Я вины с себя не снимаю. Прощения себе у тебя не прошу. Знаю, сам дурак. Больше мне, Лобов, сказать тебе нечего.