Дороги, которые мы выбираем

      Глеб лежал на не застеленной кровати, закинув руки за голову, и смотрел в потолок. Тишина. Приходится слушать мерные удары собственного сердца и ощущать ребрами и кожей его сокращения. Темнота. Белой плоскости над головой не видно. Просто знаешь, что она есть. И что она — белая. И только свет от фонаря за окном, просочившийся сквозь ткань занавески, рассыпанный пыльцой фей по стыку стены и потолка, пытается играть светотенью густых очертаний предметов. Так и внутри — темнота… И приходится идти на ощупь, отгоняя красно-жёлтые пятна от напряжения в глазах. Сна нет. Есть усталость. Есть тепло. И тревога.       Глеб положил руку на грудь — коснуться образка. И вспомнил о шраме. Рана давно не болит. Но с новой силой вспыхнувшее пламя выхватило из темноты заплаканное лицо Леры с темными струями туши на щеках, прижимающееся к его голове…       Блаженство ласки и освобождения от маски.       Блаженство признания и прощения.       И легкая позёмка страха смерти…       Внутри холодом ёкнуло что-то, сжимаясь.       Её улыбка ему, когда он остановил машину у кафе после неудачной попытки встречи с оценщиком квартиры её родителей, в залог под которую она собиралась брать в банке кредит для операции Дениса. Как жаль, что что-то спугнуло её, и они уехали домой…       Её улыбка ему сегодня, когда он отдал ей промыслом Божьим посланную ему книгу…       Глеб моргнул, зажмурился. Качнул головой, переводя взгляд на светлые блики на стыке стены и потолка. Но и там всколыхнулась память об её объятиях.       Та ночь, её свадьба, сегодня…       Он гнал воспоминания отрочества, юности, сегодняшнего вечера. Но память настойчиво стучалась в широко раскрытые глаза.       «Глеб, остановись. И так полыхает слишком близко. Если уступишь эмоциям сейчас, ничем не сможешь ей помочь».       Глеб сжал рукой покрывало в кулак.       «Счастливчик Дениска»… — в который раз с легкой тоской подумал он, прервав себя на этом имени, не дав вспомнить в таком же контексте своего бывшего руководителя практики.       Глеб сел. Надо думать, что делать дальше. Он всё прокручивал в голове диалог с Гордеевым…       В горле стояли льдом резанувшие его слова Саши: «Мы живем с ней вместе четыре года так, как ты, Глеб, не прожил с ней всех семи, или сколько там она у вас жила. И я говорю об общении».       Всё было правдой. Постоянные ссоры, стычки, инициированные им… Постоянные подколы, ирония и злоба, за которой… Ну кто за этим всем мог видеть измученную уязвленную душу?       И на фоне всего этого попытки помочь, когда ей было по настоящему плохо, воспринимались с недоверием… Он как наяву снова увидел её насмешливый взгляд, усмешку, презрение…       Пропасть между ними. Сам виноват.       «Я вины с себя не снимаю. Прощения себе у тебя не прошу. Знаю, сам дурак»,  — всплыли вчерашние слова Гордеева.       «И я не снимаю вины с себя», — Глеб сжал голову руками.       Так что же он делает здесь, в полуметре от неё? Зачем он приехал снова в этот город, когда теперь уж точно не может помочь? Он уехал ведь не потому, что желал избавиться от того, что составляло его жизнь последние лет 6. Он уехал, когда понял, что вся его забота и поддержка даже в отсутствии Гордеева на столько ничтожны по сравнению с просто наличием в её жизни Саши… что… ничего не изменится для Леры, останься он в Реутове, уедь он в Тулузу. Так второй ли шанс дала ему жизнь? Шанс быть счастливым с ней? Или второй искус не оступиться, устоять на однажды выбранном верном пути и помочь на развилке дорог той, которую любил?       Можно ли столько лет любить её? Не видя четыре года, можно ли? Может, это уже диагноз, и нужно к старику Филюрину?       Четыре года любовь таилась, не имея путей проявиться. Ослабевая без кислорода. Он примерно мог предположить, что сказал бы Ефим Андреевич, он понимал, что скажут другие. Он лечился разлукой, как раньше лечился злословием…       Опять мысли текли не те, не так, не о том. Он заставил себя вспомнить момент, когда впервые отпустил её для себя. Кабинет главврача областной больницы, по совместительству — его отца. Сын в который раз пытается поговорить с ним. Ему необходимо это знать. Знать, как его семья зародилась… Ведь мама — студентка отца, на 12 лет моложе. Почти так же история, что у его Леры… И, уже задавая вопрос, он был готов к ответу: родители прошли сквозь непонимание и пересуды и остаются вместе…       А ещё Глеб вспомнил, как Олег Викторович тогда опять не понял его… не увидел, как сын нуждался в нём… Как всегда…       Этот нелепый вопрос-предостережение про любовь к несовершеннолетним!       Но.       И, слава Богу, что не понял! Не нужно никому знать о его чувствах. Это только его дело. Его проблема.       А потом… Лобов-младший выуживал из памяти мгновения… счастливые лерины глаза, когда она смотрела на хирурга… улыбка — всегда ЕМУ, а не Глебу, не Рудаковскому… Вспомнил состояние собственного счастья, когда Гордеев заставил Леру улыбнуться на одном из первых занятий… когда всё ещё было так невинно… и он не ревновал и не боялся её потерять…       Ради этой улыбки приехал он сюда… ради этих глаз…       Он сам не знал точно, когда поверил ей в её выборе… Когда почувствовал, что в этих слишком странных, нелогичных, неромантичных и приносящих много боли Лере отношениях между студенткой и куратором… было что-то на столько настоящее… на столько необъяснимо прочное… что он никогда не смог бы разрушить, чтобы занять хоть когда-нибудь место Гордеева в её сердце. От этой внутренней уверенности Глебу не было легче. Она угнетала безысходностью. Но после ранения, когда он раскрылся, наконец, снял с себя мучившую его и её маску колкости, льда и яда и сказал ей, что любит её… и после того, самого трудного в его жизни, прощания с Лерой… появилась странная сила. Сила жить дальше, продолжая любить, принимая нелюбовь, не защищаясь от боли масками, и не оставляя ту, что не смогла ответить на чувство.