Дороги, которые мы выбираем

      ~~~       И снова он наедине с собой. Тихое дыхание Леры. Одеяло объединяло их.       Лучшая ночь в его жизни. Единственная. Спать не хотелось. Прожить каждый миг до утра так, чтобы запомнить. Запомнить так, как он помнил её объятия под деревом в ночь ранения… как запомнил её улыбку, когда она в реанимации рассказывала, как симпатично у неё получилось вязать швы, как запомнил её поцелуй на свадьбе и шепот на ухо… как запомнил подготовку к экзаменам…       Рука судорожно сжалась в кулак… Как мало… как долго он запрещал себе вспоминать всё это… Метания по её комнате… по ночному городу… чтобы только не думать… А сегодня… она рядом… он чувствует тепло её тела, а рубашка все ещё в соли её слёз и разводах её туши… И почему Гордеев не купит ей нормальную тушь?       Опять эта фамилия… И она теперь — Гордеева… Но тоски нет. Наверное, потому, что она рядом.       Гордеев. Глеб, отведя локоть в сторону, задумчиво закусил указательный палец правой руки. Завтра. Она должна. Теперь — должна — его выслушать. И будь, что будет. Сжал образок под рубашкой… Улыбнулся, вспомнив, как сегодня первый раз в жизни раскрыли его тайну…              ~~~       Он неловко доставал платок из её сумки, пытался вытереть разводы туши со щек, осторожно вёл к машине. А ей, видимо, было всё равно, кто перед ней… Обида и горечь кипели и выплескивались сбивчивой речью. Слушать было трудно из-за прерывистого дыхания и страха сделать что-нибудь не так, спугнуть.       Ребёнок. 15 лет. Острый аппендицит. Перитонит. Родители иеговисты. Подписывают отказ от операции. Смертный приговор. Заведующая на операции. И шанс. Спасти мальчику жизнь. Когда-то… у неё умирал брат. И все предрассудки и бумажки не имеют значения. Трудная операция. И скандал… она не имела права… не имела права спасти ребёнку жизнь… Ведь бумага подписана… Её трясет от усталости и обиды. А главное… Саша поступил бы так же.       — Да, — Глеб кивнул, — так же…       И новая волна обиды, уже на мужа… перед глазами картина, которую хочется забыть…              ~~~       Машина. Влажные салфетки из бардачка матери. И маленький пакетик с белым порошком падает Лере под ноги.       Слёзы мгновенно исчезли.       Заплаканные глаза под домиком бровей.       Шмыганье носом, и потрясенный вопрос:       — Глеб… Глеб… что это?       На его лице досада и смущённая улыбка.       Легко отнял у «сестры» «запасной» экземпляр, оставленный бесшабашным Киркой. Не найди его Лера, у матери был бы инфаркт…       Открытое окно — и доза пудрой развеивается по ветру.       — Ничего, — пожал плечами, усмехнулся, видя, как истерику сменило обычное Лерино наставническое настроение.              Она поворачивается к нему. Берет его голову, обхватывая виски. Всматривается в глаза. (Глеб дурачится, зажмуриваясь, открывая попеременно то один, то другой глаз. Отпускает.) И молча смотрит широко раскрытыми неверящими глазами: «Глеб… наркоман…»              Легко наклонившись к ней, заглядывая снизу вверх в её лицо, он тянется к тому же бардачку, подмигивает ей лукаво, выуживая атропин. И весело трясет пузырьком перед её глазами.       — Лови! — пластик падает ей в ладонь.       А Глеб оборачивается и тянется на заднее сиденье.       — И это тоже тебе, сестрёнка. Типа, начинаешь новую жизнь. Осторожно только, шипы. — подмигивает, пряча легкое смущение.              Милая детская улыбка. Ямочки на щеках. Так забавно — зарёванное лицо в чёрных как чёлка полосах, и улыбка.       — Глееебка… спасибо… спасиБо тебе большущее… прости… я думала ты…       — Ага. Ты думала, твой братец наркоман. Не дождешься. Давай пристёгивайся, розу можешь обратно кинуть или вот на бардачок положи. Поехали.       — Куда? — непонимающий удивлённый взгляд.       — Начинать новую жизнь!       Щелчки пристёгнутых ремней, легкое касание кожи кистей, и резковатый от этого старт.              ~~~       Лера сонно поерзала под одеялом. Глеб приподнял голову, внимательно всматриваясь в её лицо в полумраке. Спокойное. Прижала руку к его боку. И снова тихое дыхание спящей…       «Лерка… Лерочка…»              ~~~       Новая жизнь девушек начинается с прически. Это Глеб успел выучить по собственной матери. Лера ничуть не была на неё похожа. Но она тоже была женщиной.       — Приехали, — галантно открыл дверь.       И за руку потянул упирающуюся в нерешительности «сестру».       Она живо вспомнила тот день, когда они подали заявление с Сашей… Те же слова. Снова холод сковал грудь.       — Я не пойду, Глеб. В таком виде я никуда не пойду, — но руку не вырвала.       — Здесь ждут именно таких! — широко раскрыл глаза, — Я тебя уверяю, сестренка. Давай. Доктор… — запнулся на фамилии, — Гордеева ничего не боится!       Она улыбнулась, переведя глаза на вывеску. Тряхнула головой.       Снова улыбка.              ~~~       Глеб помнил это ощущение легкости. Легкости, с которой он разговаривал с Лерой, с которой он играл чуткого брата. И уверенности, что всё получится… Точнее не так… отсутствие всякого сомнения, что может не получиться… Он был снова настроен на её волну. И нажимал на нужные клавиши, направляя её в желаемое русло. И помнил как кольнул её тихий ответ парикмахеру на любопытствующий вопрос:       — «Что у вас случилось то, что Вы такая «красивая»?       — «У НАС ничего не случилось. А это мой… мой любимый братик.»       И взгляд её глаз через зеркало. Такой тёплый.       Брат. Кто ж ещё.       Но ощущение того, что он на полной скорости легко и бесшабашно мчится к обрыву, не думая о нём, а наслаждаясь адреналином и беспечностью, усилилось. Наверное, это было счастье… Чуть меньшее, чем-то, когда он возил её по городу в день первого бегства великого хирурга… Чуть меньшее, чем-то, когда он отправлял вернувшегося беглеца к ней на разговор… Счастье быть здесь и сейчас, не думая ни о чём, кроме того, что она рядом. Главное, не думая о будущем…              А потом соседняя кафешка… Лера с ещё более укороченными волосами, аккуратно уложенными в прическу — обещали, что будет держаться пару дней. И он в рубашке с чёрными разводами на груди. Забавно. Как-то по-семейному. Первый раз он с ней в кафе вот так… Всё в первый раз… какая странная неделя.       Он, чуть развалясь на стуле, наблюдал за Лерой. Внимательно слушал, морща лоб из-за поднятых бровей. Уверенный. Спокойный. Да. Всё легко. Именно — легко. Только глаза её так же печальны. В улыбке горечь.       Они говорили о работе, о клинике отца, о военном госпитале, куда теперь она будет пробовать устроиться.       Ни вопроса о Тулузе. Ни слова о Гордееве.       Настоящее и будущее. ДАЛЕКОЕ будущее.       Лёгкие блюда, кофе…              ~~~       — Приехали, соня! — Лера, уснувшая от тихого бесшумного хода машины, открывает глаза. Смотрит в окно. Хмурится.       — Кладбище? Глеб… яяя не понимаю…       Глеб смотрит на дорогу, положив руки на руль. Чуть наклоняет голову, почти прижимаясь подбородком к шее.       — Знаешь… мне кажется, тебе сейчас это нужно… — взгляд на неё. Серьезный. Пронзительный.       Она опускает глаза.       — ДДа… дда… наверное, ты прав… — расстегивает ремень… — а ты?..       — Я тут погуляю… или вот… в церковь зайду… — кивает на высокий чёрно-белый храм, словно выросший из могильных крестов или вросший в них, так близко они подступают к его стенам.       — Понятно… — поджимает губы, легонько кивая…       — Лер… Лер, подожди… — Глеб выпрыгивает из машины вслед ей. Пикает сигнализаций. Подбегает… И они молча идут к воротам. Она проходит мимо тропинки к храму, оборачивается, кивая головой, и идёт дальше. Он, руки в карманы, смотрит ей вслед. Достает сигарету, подносит зажигалку… и тут же, передумав, сминает тонкую трубочку, легко кидает мусор в урну и засовывает зажигалку обратно.       Ещё один взгляд на храм, ей вслед, снова на храм… И — шаг на узкую выложенную каменными плитами дорожку между могил.