Медленно

      Жаркий август восемьдесят девятого вновь свёл тропы Тамары Матвеевой и Валеры Филатова, заведших неблизкое знакомство ещё в далёком восемьдесят седьмом году. Тогда они едва знали друг друга по именам, изредка пересекаясь в любимом спортивном центре, и вряд ли смогли бы выловить лица из многотысячной толпы. Не питали чувств, не интересовались друг другом, существовали словно далёкие незнакомцы всё это время, не подозревая, что до счастья рукой подать.       Но ещё в июле, по возвращении Белова из советской армии, Филатов разыскивал девчонок свободного нрава среди пловчих и краем уха уловил новость: Матвеева карьеру бросила, решив посвятить себя учёбе в педагогическом университете. Злые языки и без того пророчили ей невесёлую жизнь в спортивной среде из-за мягкого характера и только рады были уходу подающей надежды спортсменки, прикрываясь наигранной печалью и сетованием по такому поводу. Своим решением Тамара подбросила хворост в костёр ярких обсуждений, не давая бескостным языкам бывших товарищей оставаться без дела. Но были и те, кто искренне сожалел о её уходе, ведь Матвеева показывала себя не только славной спортивной единицей, но и хорошим товарищем, добросердечным человеком, не способным затеять гадость или играть в лицемерие.       За это близкие её и ценили — и за честный взгляд карих глаз Валере Филатову миловидная третьекурсница так приглянулась.       Валера не терпел обмана и интриг, не тянуло его к бурным скоротечным романам, наоборот, предпочитал хранить верность собственным принципам, а также устоявшемуся представлению о подлинных отношениях и личном женском идеале. Не тая за пазухой секретов, он мог с уверенностью сказать, что в Томе он нашёл всё. Под мягкой натурой скрывалось бойкое девичье сердце, недюжинный стержень характера и милая верность собственным убеждениям.       Кротость её была в меру, Тому не приходилось насильно вытягивать из своей раковины — она сама охотно шла на общение, если человек приходился ей по душе.       Филатов пришёлся, практически сразу завоевав её расположение простотой своего характера и чистотой намерений.       И для того, чтобы заметить друг друга, им понадобилась пара минут и неожиданное решение судьбы свести их тринадцатого августа на одной дороге.       Они случайно столкнулись на Малой Пироговской. После душного долгого дня прозябания на студенческой скамье Тамаре как никогда хотелось отвлечься, а симпатичный парень, предложивший прогулку и эскимо в обмен на прощение за стычку, пришёлся как раз кстати. Так и разговорились, совершенно позабыв о времени. Гуляли несколько часов напролёт, пока у Матвеевой не заболели ноги от долгой ходьбы на тоненьких каблуках. Подарок дальней родственницы из Крыма пришёлся ей по вкусу, но после такого променада о хорошеньких белых туфельках пришлось забыть на какое-то время.       Валера узнал, что решение уйти из спорта было закономерным: у Тамары больше не захватывало дух от высоты победных ступеней, а по ночам она не грезила о великом будущем, предпочитая наслаждаться мирным настоящим. У неё был другой путь, душа тяготела к приземлённым вещам и ничего менять не хотела. Кому-то Матвеева могла показаться скучной, но эта смышлёная ласковая девушка вливалась в любую компанию с удивительной лёгкостью и в одночасье становилась незаменимым составляющим, если, конечно, у самой душа лежала к выбранным людям. С товарищами по спорту не сложилось: слишком жестока была конкуренция, слишком не по нраву ей были необходимые методы продвижения вперёд — с друзьями по курсу дела обстояли иначе. Но даже среди них не было того единственного, кто взволновал бы её так, как это сделал Филатов.       В свою очередь, Тамара узнала многое и о Валере. В отличие от неё, из спорта он ушёл не по своей воле, и если бы фортуна была к нему более благосклонна, то непременно Фил направил свою энергию и душевные порывы в любимое дело, оставив размышления о тёмных секретах столицы своим лучшим друзьям. Но судьба выстраивала ему иную дорогу, и Валера шёл вперёд, откладывая достойные альтернативы всё дальше и дальше.       Внутреннее чутьё ему подсказывало: он пойдёт туда, куда укажет ветер перемен.       Жизнь в эпоху перестройки представляла собой нечто странное, переменное, и всякий раз она доказывала, что былые приёмы по устроению жизни уже не работают. И вряд ли в обозримом будущем старые схемы обязуются вернуться.       Теперь приходилось искать новые пути, обходные, а затоптанные тропки не обещали сытость и крышу над головой. Все крутились как могли, выбивая себе место под солнцем.       Воздух осени восемьдесят девятого года пах затишьем перед бурей, но для Валеры Филатова он кружил голову сладким ароматом цветов.       Зажав в могучей ладони небольшой полевой букетик, Фил в приподнятом настроении держал путь до детского сада номер три — Матвеева подрабатывала там нянечкой, находя отдушину в общении с маленькими людьми.       Двадцать минут второго на часах предвещали сладкий детский сон и небольшой перерыв у Томы. Значит, и на этот раз Фил урвёт у девушки всё обеденное время, не оставив возможности капитулировать.       И Валера, прописав заслуженных щелбанов умной профессорской голове Космоса, готов был с честью и достоинством предстать перед своей ненаглядной Тамарой. Он оставил все свои дела за пределами их ласкового мира и не готов был мешать с горестями своё счастье. Случись что — придёт на помощь не раздумывая, но самолично приоткрывать дверцу с целью впустить ненужные драмы Филатову было не по вкусу.       Он свернул на узкую тропку под облетевшими кронами деревьев, что огибала хрущёвскую пятиэтажку, и, раскидывая носками ковёр жёлто-красных листьев, устремился к нужному окну.       Октябрь радовал хорошей погодой и редкими дождями, оставив непогодицу на другие месяцы, и даже подходя к своему концу, продолжал дарить тепло. Тем было лучше для молодой пары: осенняя стужа не мешала им гулять до позднего времени.       Валера, добравшись до нужного окна, ловко забрался на выступ и постучал, а затем спрыгнул и замер в ожидании. Но стрелка наручных часов упрямо шла вперёд, а знакомая златокудрая макушка не показывалась ему в проёме стареньких створок.       — Тома! То-ом! Томик! — не переставая звал Филатов, вглядываясь в отражение стекла.       — То-омик!       Сверху послышался шорох, затем скрежет и недовольное шиканье Матвеевой.       — Валерка, ты мне так всех детей разбудишь!       — Так мы обратно спать уложим, беда, что ли?       С белой косынкой на голове, открытым лбом и улыбчивыми глазами Тома выглядела особенно очаровательно, и Валера заулыбался пуще прежнего, натягивая уголки губ до самых ушей.       — Томк, цветочки прими.       — Валер, ну куда сейчас-то? — Матвеева не скрывала заалевших щёк и всегда благодарно принимала искренние презенты Филатова, пусть и малость возмущалась.       Парень снова подтянулся к окну, на этот раз зацепившись руками за раму и поудобнее устроив на ней ладони. Тамара переняла букет и, невесомо коснувшись любимых губ, потрогала пальцами свежие лепестки.       — Сегодня освобожусь только к девяти часам — обещала помочь Ларисе с программой…       — А без тебя никак?       — Никак. Она новенькая, просила подсобить, — Тома не могла отказать в помощи доброму человеку, когда видимых причин для этого не было. Валера не всегда был доволен её занятостью, но тянуть на себя одеяло не стал, прекрасно понимая наличие иных жизненных интересов. Да и от работы не убежишь, как бы сама Матвеева была не прочь спрятаться в родных объятиях от всего белого света.       — К девяти, так к девяти, — согласился Валера. — А завтра что? Планы есть или могу украсть тебя на весь день, Томк?       — Хоть на всю ночь!       — На слове тебя ловлю, запомнила?       Тамара весело улыбнулась и обернулась на миг, жестами указав воспитательнице Ларисе о своих намерениях. О том, что к ней на обед частенько захаживает молодой человек, знали все работницы малого заведения и только потешались над возлюбленными, находя в их встречах очаровательность молодости. Матвеева вернула взгляд Филатову и горячо зашептала:       — Запомнила, Валер, как такое забыть? Ты жди, я сейчас к тебе выйду!       Тома появилась на улице спустя пять минут. Кутаясь в свою лёгкую осеннюю курточку и укладывая непослушные волосы на плечи, она не переставала улыбаться погожему дню и своему Валере, без которого не мыслила больше будней. В руках она держала газетный свёрток и только после приветственных объятий решилась развести бумагу в стороны и явить чудо домашней выпечки любопытным глазам Филатова.       — Том, руки у тебя золотые! — Валера не скупился на комплименты любимой девушке, тем более, хвалить было за что: готовила Тамара прекрасно, и ему повезло быть одним из тех счастливцев, что могли по достоинству оценить и её выпечку.       На газете лежала початая буханка хлеба, и Фил тут же потянул руки к румяной корке.       — Молочка бы ещё… — мечтательно протянула Матвеева, отщипывая пальцами самую мякушку.       — Тогда жди здесь, я мигом!       Тома, добро посмеиваясь, осталась ждать Филатова недалеко от крыльца детского сада, точно зная, что через пять минут увидит его снова.

.

      Виктор Пчёлкин никогда не был принципиально пунктуальным человеком. Даже в школе он с точностью определял затраты собственных усилий, безошибочно выбирая, на какой урок можно опоздать, а какой и вовсе следует прогулять на районных улицах. И это полезное умение он перенёс с собой и во взрослую жизнь, размышляя о важности тех или иных встреч.       И как бы ему ни хотелось определить это свидание в ранг неважных, ненужных событий, голубые глаза диктовали иные правила. Витя не из тех, кто оставлял родных без шанса объясниться в содеянном, и отрицать то, что Саша была для него близким человеком, не мог. Была… Надо перестать врать самому себе.       Беседка щерилась обломанными досками с левого края — точно постарались дурные мальчишки, — но Витя смотрел за тем, как октябрьский ветер играл с листами охровой масти, и делал вид, что не замечает чужого волнения.       Тугую тишину можно было резать ножом, да только оба они были безоружны.       Пчёла спокойно вытащил из кармана чёрной кофты пачку верблюжьих, закурил. Весь его вид кричал о том, что ему нет особого дела до этого разговора, что несмотря на услышанные слова исход останется прежним, а надежду обернуть время вспять можно было давно похоронить, прямо за плинтусом съёмной квартиры. Но она до сих пор тлела, нельзя было этого отрицать.       Сизый дым растворялся, не долетая до потолка, Витя оставался всё таким же спокойным, Саша же чувствовала, как закипает изнутри.       Злость на свои опрометчивые поступки, на брата, спутавшего все жизненные ориентиры, на Витю, который безошибочно бил по больному и сидел на скамье, засыпанной холодным песком, с отстранённым видом, бушевала внутри и не находила выхода. Девушка не знала, как начать разговор, хотя и была его инициатором, поэтому щурилась, рассматривая носки кроссовок и зазубрины на досках. Долго, методично — успокаиваясь.       А в голове всплывали воспоминания, словно сны, отсылающие далеко назад. В какой момент всё пошло не так? В тот ли, когда на пороге отделения милиции её встретили зеркальные волчьи глаза? Или в тот, когда вскрылась правда о том, чем промышлял Илья? А, может, именно в тот момент, когда Саша решила за них обоих, струсила, укрывшись под Одесским солнцем?.. Толку копаться в прошедшем времени не было, разве что делать выводы на будущее, но сейчас Крылову заботило только настоящее.       Она подняла глаза на Витю, подмечая в мужском лице родные черты, и попыталась найти в его облике что-то, что придало бы ей хоть немного решительности. Отвечать за свои поступки было тяжело, тем более когда последствия приобрели такие весомые масштабы.       Тишина не могла длиться вечно, и Витя не выдержал первым.       — И долго в молчанку играть будем? — его голос прозвучал чётко и сухо. Пепел летел под ноги, оранжевый ободок близился к коричневому фильтру. Казалось, Пчёлкин уйдёт сразу, как только догорит злосчастная сигарета.       — А ты куда-то торопишься? — тут же отозвалась Саша, сжимая ветровку в районе предплечий. Раздражение подбиралось к горлу, закипало в венах, и этот процесс был необратим. Голубые глаза Пчёлкина никогда не обещали ей розовые сказки, но там всегда было место для неё, и оттого холодность, с которой он рассматривал её лицо сейчас, поражала. В конце концов, сколько можно так смотреть? Она позвала его сюда не для того, чтобы терпеть такое пренебрежение.       Саша повернулась на звук, когда Витя встал со скамьи, и еле сдержала непонятную дрожь в теле.       — У меня, между прочим, и другие дела есть, — он в очередной раз сделал ей больно, уколов равнодушием.       Это стало последней каплей.       — А ты имя у своих дел спросил? — голос сорвался, звякнул раздражением. — Или уже и об этом не трясёшься — много таких, голова забита?! — она вскинула руки, уже без опаски встречаясь взглядами. Таить всё в себе больше не было желания.       — Если это всё, что ты сказать хотела, то я пойду, — Витя держался из последних сил, и, выкинув сигарету за пределы беседки, сделал шаг по направлению выхода. Желание раствориться на московских улицах было превыше всего, но он медлил, а Саша уже не могла остановить шквал эмоций.       — Если прошлое в прошлом, то зачем сюда приходил, а? Кривил бы морду своим очередным, они б оценили.       — Я сюда пришёл для чего? Чтобы твои претензии выслушивать? — Витя ощетинился, подобрался ближе. — Напомню, что не об этом речь шла.       — Послушай, мы оба хотим поговорить, ведь так? Так какого хуя ты строишь из себя ёбанного праведника или святого отца, который должен отпустить мне мои грехи? Или кого ты там себе представляешь! Давай ты перестанешь тут светить кислой миной и тогда совсем скоро спокойно пойдёшь по своему послужному списку! Трахай дальше направо, налево своих очередных! Раком, боком, с подскоком! И лишний раз не заморачивайся! Живи, блять, с комфортом!       — Всё сказала?!       — Нет!       — А теперь послушай меня. Я буду вести себя так, как пожелаю нужным. Заметь, это тебе нужно говорить правду, а не мне. Это ты съебалась к хуям собачьим и только им известно, где тебя носило. Я же, моя дорогая, чист перед тобой, — Саша открыла рот, чтобы возразить, но Пчёлкин приложил ладонь к её губам, — дай я закончу, а. Ты реально думаешь, что я бы вытерпел какую-то мамзель, если б ничего к ней не чувствовал? Господи, Санька, я думал, ты умнее! А ещё рассказывала мне о книгах, парадоксе бесконечности…       — Причём тут это?..       — Притом, что неужели ты не понимаешь? Полтора года никто бы никого не стал терпеть? Значит, сука, что-то было? Значит, не такая уж очередная?! И сейчас я бы приходил разговаривать? Открою секрет: мне было бы до глубины души похуй. Я бы здесь не стоял.       — Ну тогда сядь, в ногах правды нет, — Саша сдулась, как воздушный шарик. Запал на продолжение ссоры пропал, оставив силы только для окончательного объяснения. Она присела на лавочку, сжалась в комок, снова найдя увлекательным разглядывать трещины в досках. — Помнишь, я говорила, что брат жив? Смутно, правда? А он живее всех живых… С него всё и началось…       И Саша выдала всё как на духу, не стесняя себя в выражениях, не обременяясь уходящим временем, точно забыв про все границы. Рассказала про то, как встретилась с Ильёй и не могла поверить, что в цинковом гробу лежит незнакомец, про то, как позже не узнала в старшем брате родного человека… Афган Илью изменил до неузнаваемости, и первое время Сашка могла поклясться, что волчьи голубые глаза смотрели на мир под другим углом и не считались с ней, как это было до отъезда и мнимой смерти. Илья стал другим, а чёрные дела, в которые он влез, давили на него непосильным грузом. Крылов, в свою очередь, давил на сестру, пытаясь втереться в доверие и выудить информацию о делах Вити и Космоса, что в то время грели головы на местах вражеской бригады.       Саша не была в курсе глубокого конфликта группировок, но и той поверхностной информации, которой она располагала, хватило для испуга и резкого желания огородить себя от всяких разборок. Мысль даже косвенно участвовать в делах, храня секрет Ильи о его истинном положении и имени, претила Саше, а давление со стороны старшего брата ещё больше усугубило ситуацию. Она не выдержала и сбежала, поджав хвост как последняя трусиха, но ничего не могла поделать — выдержать такой моральный и эмоциональный напор было выше её сил.       —…сбежала в Одессу, к дяде. Сказала только родителям — боялась, что Илья найдёт, — Сашка на миг замолчала, собираясь с мыслями для подведения итогов её рассказа, годившегося, пожалуй, на сценарий для Мосфильма. — Он всё равно нашёл, правда, но тогда уже был чист перед папой с мамой, и с каталами теми завязал… Мы поговорили и объяснились, — облизнула пересохшие губы, уводя взгляд в сторону на кривые облетевшие ветви кустарников. — А возвращаться раньше боялась из-за этого разговора. Не понимала, как смогу тебе всё объяснить.       Пчёла молчал, не находя слов. Сашина история не имела ничего общего с тем, что он нарисовал в своей голове, и превзошла всякие ожидания. Витя руководствовался своей глубокой обидой, размышляя над чужим поступком, и подумать не мог, как дела обстояли на самом деле.       Тогда его заботило иное, и представление о том, что его дела могут как-то коснуться Сашу, занимали мало места в голове. Пусть она и промышляла не самыми чистыми делами с Меломаном, продажа музыкальных кассет не тянула на что-то серьёзное, и Пчёлкин был относительно спокоен. Но беда пришла совершенно с другой стороны.       Он знал о проблемах семьи Крыловых, о том, какой трагедией для Саши стала утрата старшего брата, в котором она находила защиту и понимание. Терять близких людей всегда тяжело, но когда проститься приходится с цинковым гробом, ноша становится неподъёмной.       Но как быть, когда мертвецы рассказывают сказки?..       Тогда Сашка испугалась, потерялась в хитросплетении накинувшихся на неё событий и не имела понятия, как распутывать этот клубок. Пошла по пути наименьшего сопротивления, не видя поддержку ни в ком из близких людей, и боялась своими решениями сделать только хуже. Это было слишком опасно и в корне отличалось от того, с чем ей раньше приходилось сталкиваться.       История казалась невероятной, выдуманной, но жизнь порою подкидывала сюжеты лучше всяких драматических фильмов. Точно могла переплюнуть индийский кинематограф или бразильские сериалы, которые вечно крутили по телевизору.       — Дела-а… — у Вити будто онемел язык, слов не находилось. — Почему сразу об этом не рассказала? Не чужие…       Саша грустно усмехнулась.       — То ты был больно настроен меня слушать.

.

      Конец октября радовал погожими деньками, и Космос, вооружившись драгоценным Линкольном, обаянием и даром убеждения, катал Настю Максакову по всей Москве. Сначала та предприняла попытки отказаться от такой затеи, без устали сетуя на потерянное время, но, как и много раз до этого, сдалась под напором ласковой синевы.       Теперь практически каждый день, ровно по часам, Холмогоров ждал подругу на Воробьёвых горах, следя за монотонными передвижениями людей. Ему было не в тягость, а если возникали неотложные дела, Настя относилась с пониманием и кривилась лишь в показной обиде, прекрасно решая простую логическую задачу. Она не тянула одеяло на себя, предоставляя ему право выбора, и держала своё любопытство в ежовых рукавицах, трезво оценивая сложившиеся обстоятельства. Настя не ставила никакие границы, не изводила допросами с пристрастием, выбрав наилучшим вариантом иную стратегию: захочет — расскажет. Формула действовала и ровно наоборот, хотя Космосу не всегда удавалось держать себя в руках и не перегибать палку.       За такое положение дел Космос был Насте благодарен — умная, сама избавила себя от лишней мороки, дав другу свободу действий. Где-то в подсознании отложилась мысль, что Максакова понимает ситуацию куда лучше, чем могло показаться, но за это вёрткое соображение Холмогоров хватался редко и вскользь.       Космос вальяжно закурил дорогие сигареты, сминая пальцами коричневый фильтр. Мимо него скользила толпа, что высыпала на улицу большой гурьбой через каждые полтора часа, и среди бледных студенческих голов Холмогоров отчаянно высматривал знакомые мягкие кудри.       Настя всё чаще и чаще завивала волосы, подкрашивала выразительные глаза, губы, и пусть джинса вытеснила осенью её летние платья, выглядела она всё ещё очаровательно. Но для кого она старалась прихорошиться, было непонятно, и Холмогоров предпочитал думать, что виной всему его персона.       Выдохнув никотиновый дым в сторону, он задумался.       С той злосчастной ссоры прошло больше месяца, и нельзя было сказать с точностью, что за этот короткий промежуток времени ничего не изменилось или вернулось к прежнему строю жизни. Нет, Космос был уверен, что видит определённое потепление подруги в свою сторону, и дело было не столько в скором примирении, сколько в том, как Настя вела себя рядом с ним и какие красноречивые взгляды бросала. Уж в этом Космосу не было равных! Он с охотой подмечал лукавый золотой взор и отвечал умеренным напором, понимая, что иначе Настя может ускользнуть. Хотя с каждым днём Космос сомневался в этом всё больше и больше, прощупывая почву под ногами.       Взгляд зацепился за шикарные двери университета, откуда вышли две ряженые девицы, без умолку щебеча.       А ведь три года назад Холмогоров тоже мог зачислиться в какой-нибудь вуз…       Благодаря связям отца ему были открыты двери МГУ и множества других престижных университетов страны, но Космос пошёл другой дорогой, не находя себя в статусе студента и не видя желаемого будущего по окончании высшего учебного заведения. В его глазах диплом годился лишь в качестве подставки для кружек, да и то в скором времени раскис бы от случайных капель воды… Именно поэтому Холмогоров, смотря на мир без советских грёз, видел более интересные тропы и ступал на них с большой охотой. Там — светлое будущее, а партийные установки с каждым новым годом доказывали свою бесполезность.       Не стоило морочить себе голову лишней учёбой и жить по выверенному расписанию. Ему хватило школы, а продолжать каторгу не было никакого желания.       Появление Насти в поле зрения нарушило ровный ход мыслей, и Космос выкинул сигарету в сторону за минуту до того, как поймать подругу в крепкие объятия.       — Так долго ждал? — весело усмехнулась Максакова, убирая свои ладони с мужских боков. Будь воля Космоса, не отпускал бы её, но сейчас всё же нехотя разжал пальцы на плечах.       — Думал, что тебя какое-то крылатое чудище перехватило.       — Кос! — осадила Настя, огибая машину. — Ну мы же договорились!       — А я разве чё плохое сказал? Только по фактам!       — Ну по фактам ты сейчас в лоб получишь!       — Снова руки распускаешь? Так понравилось меня бить? — Космос уселся за руль и завёл машину, любовно окинув приборную панель взглядом. Настя закатила глаза и сжала рюкзак в ладонях, устраиваясь поудобнее на коронном месте Виктора Пчёлкина — именно он часто разъезжал на пассажирском переднем сиденье, нередко смещая подругу на задние. Впрочем, Максакова не была так уж против. Если они ехали втроём, сзади можно было и полежать.       — Такой злопамятный, аж зубы сводит.       — А ты попробуй такое забыть!       — Ну вот попробуй для разнообразия. И вообще, мы всё решили, что ты переливаешь из пустого в порожнее?       Космос недовольно сжал губы и включил магнитолу, заиграла лёгкая зарубежная попса.       — Погоди-погоди, — Настя весело усмехнулась и, дождавшись, пока Линкольн остановится на светофоре, легко смахнула тёмные пряди со лба друга и мягко ткнула пальцами в красное пятно.       — Опять Валере проспорил?       — Почерк узнаваем, да?       — А то, сияешь, как звезда!       Максакова засмеялась, и следом засмеялся Холмогоров, проклиная Филатовские щелбаны и глупый мальчишеский спор.       Конец сентябрьской ссоры был предрешён с самого начала, и неразлучных друзей устраивало подобное развитие событий. Поговорить удалось не сразу, пусть Настя через сутки на пьяную голову и пыталась выловить Космоса по телефонным линиям, но решили конфликт душевной беседой на набережной, где провели целую ночь, пока розовый рассвет не согнал их с тихих улиц.       С тех пор к ним вернулось и прежнее настроение, и прежнее общение, неуловимо ведущее к чему-то более захватывающему.       Настя отвела руку с некоторой неохотой, но сама себе в этом признаваться не спешила. Ей тяжело давались резкие перемены, выпрыгнуть из горящего поезда «дружба» было так же тяжело, как принять тот факт, что Холмогоров что-то к ней испытывал. Она не была глупа, только наивна и слепа к окружающим её людям, хотя всё время уверяла себя в обратном. Мыслила эгоистичными убеждениями о том, что всё вокруг понимает, но не видела дальше своего носа… Стыд обуревал изнутри, но Максакова хоронила его под другими переживаниями и старалась занять себя куда более важными делами.       Ей просто нужно было время, чтобы рассмотреть другую сторону медали и понять, что она испытывает. Настя больше не убегала от Космоса, не закрывала глаза на двоякие моменты, количество которых за последние годы увеличилось настолько, что всем со стороны всё было ясно.       Максакова чувствовал себя глупо, потому что это было столь очевидно для всех, но так неочевидно для неё самой… Она привыкла всё необъяснимое с Космосом помечать одним маркером и не позволяла себе задумываться о чём-то большем. Для неё дружба с Космосом всегда была только дружбой, даже когда он требовал к себе больше внимания и подолгу не отпускал из объятий, стоя возле её подъезда и грея своим телом её продрогшие плечи. Всё это так вошло в привычку, что сложно было отделить зёрна от плевел и рассмотреть за ними истину.       И она бы солгала, если б сказала, что никогда об этом не задумывалась. Просто привычные размышления всегда сводились к девчачьим глупостям и не выходили за поставленные рамки. Возможно, ей руководил страх перемен или того, к чему эти перемены приведут. Космос был слишком близок ей, чтобы смочь просто отпустить его из своей жизни. Порою он был просто невыносим, но за столько лет Настя научилась с этим мириться и принимала его таким, какой он есть, без мыслей об изменениях. Она просто была рада тому, что среди её близких людей был такой человек, как Космос Холмогоров, и не думала что-то менять.       Но Кос был другого мнения. И все его летние поступки вскрыли незаживающие раны, обнажили то, что он так долго прятал под словом «дружба» и не пытался анализировать. А Настя через всё смотрела сквозь привычные розовые очки и не спешила их снимать. Холмогоров же с её приездом окончательно убедился в собственных чувствах, но Максакова продолжала играть полюбившуюся роль, оттого возникали и недопонимания. Настя толковала его ревность иначе, а Кос не был из тех, кто мог долго держать свои чувства в узде, но знал, что идти на таран в этом случае было нельзя. Это бы только ухудшило ситуацию, окончательно вывело Максакову из строя. И не факт, что всё бы закончилось благополучно…       Поэтому хорошо, что эту простую мысль ей в голову вложила именно Саша, а не кто-то иной. Крылова была для Насти близким человеком, и слова её не были пустым звуком, поэтому и помогли прояснить ситуацию. Теперь Настя знала, что руководит Космосом, и не терялась в догадках.       Она поймала себя на мысли, что слишком долго разглядывает профиль Космоса, так, будто видит его впервые, и только смущённо улыбнулась, отворачиваясь к окну и прикрывая волосами розовые щёки в надежде, что друг этого не заметит.       Они оба понимали, к чему всё идёт, но дали возможность времени расставить всё по местам.