Медленно

      Саша провела ладонью по подоконнику, где под облупившуюся белую краску давным-давно забилась многолетняя грязь, стряхнула пыль и просыпанный мимо сигаретный пепел на пол, а затем удобно устроилась на вытянутом прямоугольнике. Настя забралась следом, скинув с ног балетки и подвинув пепельницу — замызганную банку из-под сайры — аккурат посередине расстояния, разделяющего её от подруги.       Крылова достала из кармана джинсовки пачку «Золотого руна», и Максакова охотно вынула сигарету из нестройного ряда.       Тусклый жёлтый свет ложился на грязно-зелёные стены причудливыми пятнами и до укромного уголка с широким старым окном практически не добирался. Курилка, располагавшаяся прямо на этаже, обитателей общежития нисколько не волновала, наоборот, служила местом минутной слабости.       — Насть, я всё сказать хотела… — Крылова закурила, сосредоточила взгляд на приоткрытой двери, где творилось веселье. Из щели бил приятный оранжевый свет, глухо доносилась музыка и гомон людских голосов. — Тогда, в беседке, очень неприятно получилось. Ты из-за меня с Космосом поссорилась…       Настя вздохнула и покачала головой.       — Саш, ты пойми, дело ведь не только в тебе… Дело в самом Космосе и в том, что он тогда нёс. Он меня контролировать постоянно пытается, указывать, с кем дружить, а кого нахер посылать, а я это терпеть не могу, понимаешь? Не нравится мне, когда он меня своей опекой душит, будто я совсем без мозгов и ничего в этой жизни не понимаю. А в последнее время стало ещё хуже: звонки его постоянные с проверкой на вшивость! Везде ему мерещится вселенский заговор! И знаешь, что самое обидное? Он меня с детства знает, а с намёками такими лезет, будто я ночами на трассе стою! Тайны мои ему подавай… Ещё и на тебя накинулся… Не ему в твой адрес что-то вякать и посылать тебя на весёлые буквы.       — Наська, да ты себя послушай! Ты не зацикливайся на одном, поверни ситуацию кругом и просто подумай, почему вообще Кос в твою жизнь нос суёт?       — Да потому что сволочь эгоистичная. Всё надо делать только так, как сказал дядя Космос, и никак иначе!       — У всего есть две стороны медали. Одна та, где Космос сволочь, а другая та, где он о тебе волнуется. Понимаешь, о чём я? — Крылова выдохнула дым в сторону, запахло мёдом и ванилью. Настя не курила — вертела сигарету в ладонях и смотрела на свои ноги. — Вспомни последний раз, когда Космос так о ком-то другом пёкся…       — В восемьдесят седьмом, об Ире… — образ Иры Андреевой до сих пор вставал перед глазами Максаковой ярким пятном. Она помнила трагичную историю изнасилованной и преданной другом девушки, помнила, как Космос стал единственным ключом Андреевой к возвращению в нормальную жизнь, помнила и то, что ревновала, пока не узнала всей истории. Сашка была близкой подругой Иры, но в тот момент ничем не могла помочь. Что удивительно, у Холмогорова управа на измученную страданиями девчонку нашлась. Нашлись и чувства, пусть и скоротечные. Настя повела плечами назад от неуютных воспоминаний. В поясницу дул сквозняк, проникающий из щели старого окна.       — С Ирой немного другая история, — Саша наклонила голову, вспоминая события годовалой давности. Странная история болезненных взаимоотношений Космоса и Иры длилась меньше полутора лет, и вряд ли Холмогоров оставил укромное место в памяти для бедной девчонки. Их отношения ни к чему не привели, и какой бы расклад ни был, исход оставался один и тот же.       — Там всё очень мутно было. Но мы сейчас не об этом, да? А о том, что Космос о тебе заботится. Как умеет. Вот навскидку, помнишь хоть одну его девчонку, кроме Иры, возле которой бы он так вертелся.       — Ни одной.       — То-то.       — Не пойму, к чему ты клонишь.       — Та ни к чему особенному, Насть. Просто Космос наизнанку себя не стал бы выворачивать ради левой девчонки. И не в том дело, что вы много лет знакомы, тут другое…       — Разве? Ощущения такие, будто это всему виной. Привык, что с детства рядом верчусь…       — Не сравнивай жопу с пальцем, я тебе говорю, — Саша покачала головой и стряхнула пепел в банку, — и не зацикливайся на прошлом. Вы выросли. За это и зацепись.       Через пару минут Саша ушла обратно в двадцать восьмую комнату, а Настя осталась сидеть на подоконнике, глубоко погружённая в свои мысли. Она закурила, плотнее прижалась спиной к холодному стеклу и прикрыла глаза.       Издали доносился голос Цоя с купленной у барыг кассеты.

Перемен! — требуют наши сердца…

      Как бы туго ни доходили мысли, оставленные Сашей в воздухе, до мутной от выпитого алкоголя головы, Настя поняла, о чём шла речь. Поняла и ещё больше запуталась в собственных ощущениях.       Не зная, куда деть вторую руку, Максакова начала теребить тонкую серебряную нить крестика.

И в пульсации вен: «Перемен!

Мы ждём перемен!»…

      Если Цой ждал перемен, то чего ждала она? Чего ждала она от Космоса всё это время, скрываясь от него за ширмой собственных надуманных дел?.. Ведь дело было и вправду не только в Саше Крыловой, не желающей показываться на глаза Вите и его буйному другу, ожидая закономерного скандала, но и в том, что Настя выставила свои телячьи рога и отказывалась принимать другие варианты событий. Она закрывала глаза на очевидные факты, всё время подменяя их ложными установками из своей головы. Брала на себя слишком многое, считая, что Космос суёт свой нос в её жизнь по велению одного эгоизма, а им руководили иные мотивы.       И думать об этом было непривычно. Настолько непривычно, что Максакова пару минут сидела в полной прострации и монотонными движениями подносила к губам тлеющую сигарету, сбрасывала пепел и обводила взглядом длинный коридор общежития политехнического университета. Свыкалась с мыслями и собственными ощущениями, проматывала в голове пережитые мгновения, в том числе и ссору вчерашней давности.       Но всё же, что бы ни руководило Космосом, брошенные в лицо оскорбления Максакова не собиралась спускать с рук. Он не имел права набрасываться на Сашу и мешать её с помоями, не имел права предъявлять им обеим свои необоснованные претензии…       Настя вздохнула и, не придя ни к какому однозначному выводу, потушила сигарету о дно вонючей пепельницы.       — Грустишь? — Алавидзе появился в поле зрения двумя минутами ранее, и Настя не сдвинулась с места, ожидая, когда он подойдёт ближе и заговорит. На его широких плечах висела лёгкая армейская куртка, под ней была майка, чистоту которой Гоше удалось сохранить только благодаря своей врождённой внимательности. Он улыбнулся краешками губ, располагая трезвостью взгляда на разговор.       — Да так, задумалась о мирском. Что там остальные?       — Играют в подкидного дурака.       — А ты?..       — А я вылетел в первом раунде, — посетовал Гоша, цыкнув краем рта, а потом с горячей уверенностью заявил: — Сашка твоя дурная! Знаю наверняка, что карты подтасовывает, но хрен подловишь её на чёрном деле! От кого она понабралась? Или партизаны секретов не выдают?       — Был у неё один хороший учитель, тот ещё фокусник… — Настя усмехнулась, вспоминая многочисленные Витины уловки в любых азартных играх, начиная от вытягивания спичек и заканчивая серьёзными карточными боями. Полтора года их отношений не были слиты в утиль, что-то да осталось…

.

      В темноте ночи потолок выглядел серым, в комнате было до ужаса душно, пахло никотиновым смрадом, потом и сексом. Но вставать было ужасно лень, и Максакова перекатилась на другой бок, прижалась щекой к горячему мужскому плечу и сосредоточила взгляд на полупустом серванте.       В последние несколько месяцев квартира Кости не манила её прежним уютом, и он, отдаляясь всё больше и больше, казался ей далёким и в своих мыслях. Между ними методично выстраивалась стена, которую Кате надоело разбирать по кирпичикам, а затем наблюдать, как она вырастает в троекратном размере всякий раз после её попыток.       Но в этот раз, как и в прошлые, не удержала себя в руках, снова повелась на тёплые прикосновения и родные зелёные глаза, всё ещё обещавшие счастье. Только теперь скоротечное. Катя чувствовала всё интуитивно, улавливала настроение, намёки, поведение и лишь закрывала глаза на очевидные факты, предоставленные ей на открытых ладонях.       Но Костя молчал, поэтому молчала и Катя, не находя в себе сил на личный разговор, который расставит все аргументы по местам. Они оба тянули резину, отказываясь мириться с нынешним положением дел.       Мужская рука легла на голое бедро, прошлась вдоль и сжала хрупкое и трогательное колено.       — Завтра опять убежишь?       — Не люблю загадывать.       — Скажи честно, любовницу завёл?.. — Максакова никогда не подозревала своего молодого человека в похождениях налево и была уверена, что он оставался ей верен, а причина крылась в совершенно иных мотивах. Костя засмеялся, прижавшись щекой к светлой макушке девушки.       — Бери выше — сразу трёх! — шутливое предположение ненадолго разбавило атмосферу.       — Катька, если б такое было, ты бы мне голову открутила сразу же.       — И не только голову…       — Да-да, это тоже.       — Но чувствуешь, что с нами что-то происходит? — Катя села на постели, прижалась спиной к холодной стене, где ещё совсем недавно висел дорогой ковёр из зарубежной страны. Периодически маленькая двушка, доставшаяся парню от покойного дедушки, пустела на глазах — Костя продавал всевозможные вещи, очищая пространство от застоявшегося хлама и выручая за это приличные деньги.       — К чему клонишь? Разговаривать о любви я не настроен, учти. Не умею красиво предложения складывать, ты же знаешь.       — А я тебя Есенина цитировать не заставляю. Поговорить по-человечески хочу.       — Говори.       Катя фыркнула от показной наглости, но сдержалась, прижала колени к груди. Костя встал с кровати, натянул домашние шорты и прошёл к окну, по пути прихватив пачку дорогущих папирос. Всем своим видом он давал понять, что обсуждение подобных тем было ему в тягость.       — Что происходит? Просто ответь, без всяких бегств с темы. У тебя проблемы какие-то? Если да, ты хоть намекни словом, очерти границы, но не заставляй меня ломать голову!       — Кать, скажу одно: любовницы нет, а проблемы есть. Какие — это моё дело, тебя я впутывать не хочу. Когда придёт время, тогда и скажу.       — А пока жри, Катенька, кашу из топора и прибегай по первому зову?.. Хорошо устроился! Тебе нигде не жмёт?!       — Подай зажигалку.

.

      Настя крутила в руке Сашин коробок спичек, открывала и закрывала, наблюдая там сложенные в ряд обугленные деревяшки. В голове без устали мелькали тугие мысли, словно Крылова дёрнула за рубильник и запустила какой-то механизм в её дурной голове, от которого теперь было не скрыться.       Московское солнце в шесть утра приветствовало их робкой нежностью, осветив пустую квартиру Максаковых лучше подъездных фонарей, ночами горящих с переменным успехом. Катя коротала ночь в постели Кости, родители отдыхали на даче, поэтому позволить себе оставить дорогую подругу в стенах собственного дома Настя могла без свидетелей их нетрезвого состояния.       — Насть, мне так плохо! — глухой голос Крыловой послышался из санузла, и Максакова поспешила к подруге.       — Ещё бы! Ты же только что проблевалась.       Настя остановилась в дверях, подперев косяк плечом и сложив руки на груди.       — Да я не об этом… Я о… Ну ты поняла, — Саша замолчала, потрусила головой. В отличие от Пчёлкина, делать вид, что её душевное состояние оставалось неизменным и представляло собой ровную картину без зазоров, она не собиралась. Держать всё в себе не было больше сил, но и на формулирование внятных переживаний язык был уже не способен.       — Жила себе спокойно без него и жила б дальше, забылось бы. Нет же! Так и знала, что нужно было уезжать. Но теперь… Теперь я тебя не брошу!       — Пошли, я тебя спать уложу, горе луковое, — Настя усмехнулась и, подождав, пока Саша смочит ладони и лицо холодной водой, подхватила под руку, повела в свою комнату.       По приходу домой они не продолжили кутёж, как изначально планировали — их планы нарушили честные курсанты Егор и Гоша, не только сопроводив их до дома и не взяв никаких обещаний, но и умудрившись завязать долгий разговор. Только Саша, стащившая полупустую бутылку дешёвого шампанского, не собиралась успокаиваться. Выбрала для себя не самый здравый метод унять переживания.       — Голова-а-а, — простонала Крылова, схватившись мокрыми ладонями за виски.       — А я тебе говорила: запивай! — Настя подсунула под нос Саше стакан прохладной воды, припоминая простую истину любых застолий. Уравнение простое: разбавляй алкоголь жидкостью и будешь цел, только многие Настины друзья о нехитром способе забывали.       — Не учи меня пить!       Саша стянула через голову кофту и ничком упала в мягкие подушки, тут же прибирая одну к рукам.       — Говоришь как… Некоторые!       Настя укрыла подругу одеялом, не слушая её невнятное бормотание, оставила на прикроватной тумбочке стакан и вышла из комнаты, строго наказав:       — Зубами к стенке и спать! Через десять минут зайду, проверю.       Настя вернулась в коридор, набрала заученные назубок цифры и, приложив трубку к уху, принялась ждать. Неизвестное, необдуманное желание услышать Космоса в шесть часов утра било по вискам не хуже похмелья, и Максакову совершенно не волновали домочадцы профессорской конуры, как не волновало и раннее время. Юрий Ростиславович совсем недавно отправился на конференцию, за Надьку она никогда не питала волнений, а Космос… Если не проснётся, то дурак. Такими нехитрыми соображениями мыслила Настя, путая пальцы в проводе и вслушиваясь в протяжные гудки.       — Да? — вместо ожидаемого приятного тембра в трубке послышался высоковатый голосок.       — Космос дома? — не стоило надеяться на противную Надьку, по велению сына профессорского носившую громкое и подходящее «пиява», но Максакова была слишком упёртой, чтобы не попытать счастья.       — Нет его.       — А когда будет?       — Я на няньку его похожа? Нет его сейчас, когда будет — не знаю. Шарахается ваш Космос всю ночь, может, деньги делает, людей убивает…       — Выбирай выражения! — цапаться с женой дяди Юры на хмельную голову совершенно не хотелось, поэтому Максакова поспешила завершить разговор: — Передай ему, что я звонила!       — Ага, побежала…       Настя повесила трубку и выдохнула, выплюнув в пустоту оскорбление:       — Чтоб ты провалилась.

.

      Космос познавал все прелести ночной Москвы, практически без остановок разъезжая по городу в поисках ответов на свои неозвученные вопросы. Иногда компанию ему составлял сборник любимых зарубежных хитов, редко сменяющийся кассетой с советскими исполнителями, но большую часть пути он провёл в тишине.       Ночные огни радушно его приветствовали, но Холмогоров, вспоминая золотистые радужки глаз своей ненаглядной подруги, практически не обращал на красоту и спокойствие столицы внимания, полностью отдавшись размышлениям о глубоком.       Ссоры с Настей не были редкостью, и пусть они оба предпочитали сходиться на мире и дружбе, разногласия так или иначе между ними возникали. Но на этот раз события пятничного вечера развернулись по-другому. Их оскорбления уже не были похожи на то перетягивание каната летней ссоры из-за Елисеевой и его тёмных дел, тут всё было иначе. Всё так же глупо, но иначе, с намёком на глубоко задетые чувства.       Космос мог уйти в отрицание, мог и дальше прикидываться дураком и сделать вид, что пощёчину он получил незаслуженно. Но это было не так.       Настя осадила его за дело, и признаться в этом самому себе было первой необходимостью, как и окончательное принятие того, что в руках он себя уже не держит. И что Максакова давно перестала быть для него только лучшей подругой.       Это давно заметили все, даже для самого Космоса это было не секретом, но окончательно поставить точку в подвешенном вопросе он решился только сегодня. То ли звёзды сошлись на бескрайнем небе, то ли правильные мысли наконец-то сформировались в его горячей голове, но факт оставался фактом: Настю он хотел видеть рядом с собой не в качестве подруги детства, предпочтя этому более привлекательные статусы.       Вместе с принятием незамысловатого факта пришла непоколебимая уверенность в собственных силах и некоторая неохота продолжение игры в обиженного. Настя задела его гордость неаккуратными словами и действиями, и остатки обиды не давали ему здраво рассуждать о примирении, которое, он был уверен, произойдёт в ближайшие несколько дней — они никогда не тянули кота за причинное место и брались за мизинцы с особой охотой. Это было неизменной традицией.       Но щека помнила хлёсткий удар.       А сердце обиду, потому что это был первый раз, когда Максакова поспешила перейти от слов к действиям и нисколько не жалела о содеянном. Не жалела и о том, что его променяла на компанию крылатой козы, которую Кос отказывался признавать в своих глазах здравым человеком, ровняя Сашку к Елисеевой и не чувствуя угрызений совести.       Но Настя отстаивала честь своей подруги, вступилась, пошла на амбразуру, на него пошла, не моргнув и глазом! Такого прежде не было.       Оставила Холмогорова с уязвлённой гордостью и обидой о смене общества, ведь понять, почему Настя скрывалась от него и сводила общение к минимуму, не составило труда. Всему виной Крылова с её желанием не показываться им на глаза.       А ведь раньше она ни словом, ни жестом не высказывала своего недовольства его компанией, но как замаячила Саша в поле зрения, так сменила перчатки и махнула Космосу ручкой, променяв целую жизнь на девчачьи сплетни.       Ну точно, услужила…       Космос мельком взглянул на одинокую бутылку пива, купленную за тридцать семь копеек несколькими часами ранее, но решил повременить с ней до дома. Пить сейчас не хотелось, а пригубить перед сном было заманчивой идеей.       Мысли всё так же были сосредоточены на одном.       Найти начало собственным чувствам Космос не мог, да и не любил рассуждать о подобном, копаться в прошлом в поиске нужных моментов. Главное, что здесь и сейчас он сам для себя всё решил, и голова не будет занята мутными мыслями. Теперь всё встало на свои места.       В голове будет порядок, а с порядком придёт выверенная тропка действий — оставлять ситуацию в таком положении он был не намерен, и размениваться не привык.       Неточные идеи не сформировались в здравые решения, но Космос не торопил события и прекрасно понимал, что для начала стоит ему окончательно остыть и отпустить последнюю ссору, залатав прореху в собственном самолюбии. Но это ему удастся без труда — Холмогоров никогда не страдал самоуничижением.       В родных квадратах Космос объявился к шести утра. Его давно перестали смущать временные рамки, а меняться ради довольства Надьки он не собирался — много чести!       Обнаружить пассию отца в бодрости духа при раннем солнце было удивительно — с её-то ленивым размеренным графиком.       Вопросы возникли сами собой.       — Кто звонил? — пиява трещала по телефону то ли со своей очередной подружкой с далёких студенческих скамей, то ли с какой-то интеллигентной фурией, но ясно было одно: Надьке не угодили, и та открыто плевалась ядом.       — Не важно, — женщина положила трубку и прошла к себе в комнату, на ходу взбивая волосы пальцами. — За отцом поедешь?..       Космос остановился на пороге кухни, вспоминая, в какой ящик закинул открывашку. Ранний подъём стал понятен, но желание содействовать не появилось, как бы Надька ни поносила его за безответственность и неуважение к старшим.       — А ты дорогу до аэропорта забыла, что ли? Так я могу напомнить, даже билеты в Тверь купить! Или откуда ты там вылезла?..       В ответ послышались писклявые ругательства, вслушиваться в которые Холмогоров вовсе не желал.

.

      Витя, на ходу подвязывая домашние штаны, прошлёпал босыми ногами в сторону пустой кухни, где одиноко остывала сковорода подогретой жареной картошки. На столе, среди крошек нарезанного хлеба, стояла тарелка с парой забытых огурцов. Пчёлкин быстро умыкнул один из тарелки, щипнул вилкой картошку — есть особо не хотелось, но закинуть в себя хоть что-нибудь было первой необходимостью. Он отошёл в сторону холодильника, присел на корточки и просунул руку в собственный тайник, в щель между холодильником и стеной, где прекрасно помещалась бутылка «Московской» — чудо советской спиртовой промышленности.       Встреча с Сашей выбила его из колеи, и признаться в этом он мог только самому себе, наедине с собственным помятым отражением на дне гранёного стакана. Витя плеснул туда водки, подвинул ближе к себе тарелку с огурцами и подсохшим хлебом, взглядом ища пачку верблюжьих сигарет.       Майские дни в голове отдавались гулом скомканных воспоминаний, половину из которых Витя либо искал пропажу по Москве, либо пил, узнав о скором бегстве своей ненаглядной зазнобы. Саша не стала усложнять себе задачу, искать встреч, объясняться или оставлять в двери кусок бумаги с вычерченным обратным номером или адресом.       Исчезла, как мираж, как наваждение, посчитав своё поведение правильным и гуманным по отношению к окружающим её людям. Но наверняка нашла, что сказать и родным, и Насте на очередном тайном созвоне, только его, Витю Пчёлкина, в свои игры посвятить забыла.       А он долго не расстраивался — не привык мотать сопли на кулак, разбрасываться душевными силами и рыть землю носом, как слепой щенок. Когда Пчёлкин заявился на порог квартиры Крыловых спустя семь суток тишины, его встретил ровный тон Виктора Николаевича: не ищи. И он, подумав, добавил: не найдёшь. Разговор их вышел коротким, но ёмким, и Крылов старший не стал задерживать парня более чем на двадцать минут.       Тогда Витя понял всё: Саша не хотела, чтобы её находили. Не хотела, чтобы связывались с ней, поэтому не оставила никаких координат и намёка на продолжение отношений.       Пчёла спорить не стал. Таково было её скорое решение. Он, пожав плечами и закурив сигарету, вычеркнул Сашу из своей жизни так же внезапно и резко, как это сделала она.       Теперь они были квиты.       Только лучше от этого не становилось.       И нагляднее всего было то, во что Витя превратил себя за прошедшие сутки.       Рыжеватые волосы походили на гнездо, и Пчёлкин, потерпев неудачу в попытке пригладить торчащие пряди, бросил это дело, снова залив разочарование водкой. Пил, почти не морщась, но закусывал паршивой едой, чтобы быстро не окосеть. Праздник растянулся на все выходные, и как бы семнадцатое сентября ни светило ему воскресным днём из окна, Витя из своей кельи вылазить отказывался. Интереснее ласкового солнца он находил этикетку «Московской», веселее компании друга — тугое кряхтение радиоприёмника и глухие удары дна бокала о стол.       Пчёла встряхнул головой, покрутил колёсико радио, ловя нужную волну. Сидеть в тишине не хотелось — и так тошно, а развлекать себя разговорами с кем-либо было выше его сил.       Уж если решил посвятить выходные одинокой попойке, планов своих менять не станет. К тому же выслушивать Космоса о его мутных перипетиях с Настей ему сегодня совершенно не хотелось — настроение было не то. Витя зажал между губ самый чёрствый кусочек хлеба и отправился на поиски початой пачки сигарет.       На кухне запел Корнелюк, просил возвращаться.

«И открывала двери в этот дом моим ключом

Я помню всё до мелочей

Ты мне варила кофе по утрам, теперь я сам»…

      Витя отчётливо помнил, что Саша таскала его вещи из общего шкафа, курила на балконе ранним утром, мастерски орудовала кухней, часто перетаскивая туда телефон, чтобы без умолку болтать с Настей и вырисовывать на краях телефонной книжки кривые цветочки. В особенности она любила его синюю футболку, в тон майки на нём, но Витя запнул её под кровать майской ночью и больше не вспоминал. Она всё ещё лежала там, собирала пыль… Как и коробка с фотографиями Крыловой и парой её вещиц, за которыми она так и не зашла.       Думать о Сашке не хотелось, но иначе не получалось. Пчёла никогда не был романтиком и с завидным упорством рушил все девичьи каноны в голове Крыловой, показывая свои чувства прежде всего делом, а не словом. Играл не по установленным правилам. И вскоре Саша его позицию приняла, оставив розовые мечты за пределами их совместного дома. У них было гораздо больше, чем постоянные слова о любви и вычерченное до детских пелёнок совместное будущее — у них было доверие и понимание. Витя не делал из Сашки своего ребёнка, предоставляя ей свободу воли, не менял её, не разбрасывался оскорблениями или вычурными комплиментами, а просто был самим собой. Крылова его прямоту оценила, с большей силой потянулась в ответ.       И не кривя душой, Витя мог сказать, что всё у них было хорошо…       Пока Саше не захотелось оставить его в дураках.       Пчёлкин таковым себя никогда не считал да и не являлся, но Крыловой слишком легко удалось обвести его вокруг пальца, задев за живое.       В последнюю очередь Витя ожидал крупной подставы со стороны собственной девушки, и тем горше было не обнаружить даже малейшего намёка на обратную связь, на разрешение ситуации. Саша умудрилась задеть его больше, чем кто-либо, сильно ударив по его самолюбию.       А этого Пчёлкин простить не мог.       Полтора года отношений засверкали пылью под голыми пятками Крыловой, которая без зазрения совести плюнула на все томные месяцы, на все моменты их ласкового уединения. Даже не попытала счастья в личном разговоре, посчитав собственные переживания и проблемы верхом всего. Забыла, что Витя Пчёлкин не обделён умом и сложил нежелание Саши общаться, а также пренебрежительное отношение к прожитым бок о бок месяцам и его чувствам в лёгкое уравнение, решением которого являлось послать его к чёрту без использования слов.       Молча, по-тихому, даже не с глазу на глаз.       Пчёле роль дурака претила, и он решил подгрести к себе выигрышные масти, оставив Крылову в последнем месяце весны.       С Сашей было покончено ещё тогда, он принял твёрдое решение более не наступать на знакомые грабли.       Появление Крыловой пятничным днём спутало ему все карты.       Витя нашёл сигареты на тумбочке в спальне, вынул из полупустой пачки одну и сунул между губ.       За окном стояла золотая осень, в его доме стоял сигаретный дурман и алкогольный душок.       Пока шёл обратно на кухню, снял трубку телефона и положил рядом, чтобы всякие звонки проходили мимо него.       Все дела подождут до завтра.       С тем фактом, что они так или иначе будут пересекаться, Витя практически смирился. Круг общих знакомых не давал им разбежаться восвояси, и по дурному стечению обстоятельств они наверняка будут сталкиваться нос к носу: Москва — большая деревня.       Только Пчёлкин относился к этим встречам, как к игре в говно на картах — проигравшему крупно не повезёт.       Витя чиркнул спичкой о край коробка, та зажглась, затрещала. Когда кончик сигареты задымился, он потряс рукой и положил обгоревшую наполовину лучинку обратно, в ряд к таким же.

«Возвращайся в тумане ночи

Возвращайся, когда захочешь

Возвращайся, я без тебя устал»…

      Лучше бы не возвращалась.