Мама?..

      Аннабет была полностью разбита, опустошена. Хотелось свернуться клубочком и просто плакать, плакать, плакать, пока не иссякнут все слёзы, что есть в организме. Чувства растоптаны, а сама она мало, что из себя представляла в тот момент. Человек? Нет. Жалкая оболочка, копия, с полным отсутствием стимула к жизни.       Её. Просто. Использовали.       Поиграли, как игрушкой, которую можно выбросить, когда та придёт в негодность.       Мерзко?       Хуже, намного хуже.       Первую неделю Аннабет просто не могла встать с кровати. Она лежала, сутками уставившись в белый потолок своей комнаты и думала. Думала, как смотреть в глаза папе. Сьюзен и братья мало её волновали, так как особо нежных чувств она к ним не питала.       Достаточно молодая жена отца пусть и не «качала права» в этом доме, но всё же некоторого внимания девочка лишилась. Это был своеобразный подростковый бунт. Ей постоянно казалось, что Фредерик любит её меньше чем младших братьев-близнецов Метью и Бобби. А от осознания этого слёз становилось ещё больше.       Ненужная? Вряд ли. Но тогда это казалось именно так.       Умная, прилежная ученица Аннабет Чейз хотя и не забросила учёбу, но как-то резко переменила компанию друзей. Это были не мягкие, понимающие подруги, которые всё же и не были такими понимающими, как хотелось бы. Это оказалась местная «элита» состоящая по большей части из старшеклассников. Семиклассница Чейз оказалась здесь случайно. Одна знакомая решила познакомить её со своими друзьями и девочка без задней мысли подумала, что это отличный шанс показать, что она чего-то стоит.       Началась череда поздних возвращений домой, под предлогом того, что школьные тренировки по гимнастике перенесли на вечер. Папа верил. Сьюзен только качала головой, вспоминая себя в этом сложном возрасте. Они оба верили в благоразумность этой умной не по годам девочки.       Первый намеренный прогул, первое пиво, первый парень. Аннабет не чувствовала себя особо крутой. Она самоутверждалась посредством знакомых, которым всё это казалось аффигенным.       Да, возможно, кто-то думает так, сидя дома за конспектами и грея руки о горячую чашку с какао. Да и Аннабет продолжила бы нежится в своих иллюзиях, если бы не неожиданное продление той сладкой цепочки, что так напоминала знаменитое выражение «Секс, наркотики и рок-н-ролл»: первый секс и депрессия.       Завершённая картина художника постмодерниста. Главная загвоздка — разобраться во всём дерьме, что ты сам и натворил.       И вот теперь Аннабет кутается в мягкое пуховое одеяло, надевает на себя широкие домашние вещи так, чтобы не было видно красно-синих следов от пальцев в районе ягодиц и бёдер.       Сьюзен сначала решила, что это всё из-за проблемных взаимоотношений со сверстниками. И даже попробовала поговорить с падчерицей — всё-таки она тоже была в её возрасте и понимает, что сейчас у подростков начинает появляться характер и разделение на «касты» — ты либо крутой, либо не очень. Но ещё хуже, если ты становишься человеком, на которого спускают всех собак, т.е. слабым звеном в это обществе. Но Аннабет решительно молчала, уперевшись взглядом в свои ладони и единственное, что услышала миссис Чейз перед тем, как уйти: «Я хочу спать, Сью. Со мной всё отлично».       На самом деле блондинка и правда чувствовала себя неважно, но если сначала всё было оправданно тем, что она морально разбита и в какой-то степени унижена, то в последствии состояние усталости и сонливости находило её буквально через пару часов, после того, как она покидала свою родную обитель — дом, элементарно для того, что бы купить чего-нибудь вкусненького в ближайшем супермаркете. Поэтому Фредерик предложил вызвать доктора, считая, что это не дело ссылаться на плохое самочувствие и сидеть дома две недели.       Не желая встречаться с семейным доктором, девочка, самостоятельно взяв себя в руки и придерживаясь идеи, которую некоторое время назад, подкинула ничего не подозревающая Сьюзен — о плохих отношениях со сверстниками, вернулась в школу. Правда теперь оставила и «крутую» компанию, посчитав, что и так уже взяла лишнего, но не вернулась к подругам из-за взявшей вверх гордости. Она осталась одна и практически не думала об этом. Мысли, наверное к счастью, были заняты другим.       Делала вид, что всё, как раньше она примерно пол месяца: выполняла уроки, привычно, но без былого рвения, поднимала руку, отвечая на вопросы учителей, потом приходила домой, совершенно вымотанной, будто вместо скучных уроков целый день бегала по стадиону, и ложилась в кровать, забывая про ужин. Пыталась отвлечься посредством отсутствия времени. Способ действенный, но выматывающий.       Всё как обычно, если не считать того, что «замечательные дни» как-то подозрительно не приходили, при занятиях физкультурой и той самой гимнастикой, что она одно время пренебрегала, тянуло низ живота, из-за чего приходилось едва ли не складываясь пополам, просить перерыв, а джинсы, которые были «как раз» буквально пару месяцев назад, не застёгивались и пришлось идти в магазин, что бы закупить вещей на размер больше. Брюки и юбки так же оказались малы и болезненно сдавливали талию.       Ситуация обострилась тогда, когда по утрам Аннабет стала испытывать лёгкое головокружение и даже небольшую тошноту. Под глазами пролегли тени, что она стала замазывать тоналкой, которая завалялась где-то на дне подаренной на День рождения косметички. Девочка хотя и испытывала голод, практически не могла смотреть на еду, от чего-то казалось, что она источает противный запах. Особенная реакция была на молоко, что в их семье часто подавалось к завтраку, будь то хлопья или обыкновенный кофе. От вида белой жидкости рвотные позывы проявлялись сильнее, приходилось резко вставать из-за стола и уходить к себе в комнату, даже не притронувшись к пище. Несколько раз ком подкатывал к горлу, заставляя едва ли не бежать в сторону уборной, чтобы избавиться от вчерашнего скудного ужина.       Фредерик в такие моменты откладывал приборы и озабоченно спрашивал у жены, не заболела ли дочка: «Она ведь жаловалась на самочувствие некоторое время назад». Сьюзен качала головой, провожая странным взглядом бледную падчерицу.       — Аннабет, тебе есть, что мне рассказать? — спросила Сьюзен, застав блондинку опершейся о холодный кафель в ванной и со сбившимся дыханием. Что-то определённо в ней было не так. И одна, совершенно не утешающая мысль, плотно засела в голове у женщины. Она, пусть и не была девочке родной матерью, пыталась сблизится и, если не заменить мать, то хотя бы стать близким человеком, которому можно доверится. Аннабет эти попытки подрезала на корню.       — Нет, — совсем не внятно ответила тогда маленькая Чейз. Похоже она и сама совершенно запуталась.       — Как давно у тебя были месячные? — не успокаивалась Сьюзен.       Аннабет на это пожала плечами и открыла кран с холодной водой, чтобы умыться. Всё шло под откос.       В этот день, по обоюдному согласию Фредерика и Сьюзен, ей разрешили не идти в школу, а мачеха, дождавшись, когда муж с близнецами скроется за дверью, с совершенно серьёзным лицом положила на стол в комнате девочки несколько коробочек и настоятельно попросила не глупить и позвонить ей, как только всё сделает. А после ушла на работу, оставив Аннабет, уткнувшуюся в подушку, наедине со своими мыслями.       Несколько часов она бездумно шаталась по всему дому, стараясь не вспоминать о коробочках, что лежат на рабочем столе. Будучи девочкой не глупой, она понимала какое у этих коробочек содержимое и даже полагала, что нужно удостоверится, что всё в порядке и все эти симптомы не причастны к её интересному положению.       Что бы там не надумала мачеха, это не должно оказаться правдой.        Н. Е. Д. О. Л. Ж. Н. О.       Это ведь неправильно. Она сама ребёнок и это просто какие-то проблемы с пищеварением и… И с циклом. Да, верно. Всё именно так, но… Но почему сердце болезненно колотится в груди, как бы говоря: «Ты не убедишь саму себя, Аннабет. Даже не пытайся».       И уже буквально через тридцать минут она стояла напротив зеркала, глотая рвущиеся наружу слёзы, и, приподняв свободную домашнюю футболку, замучено разглядывала свой живот. Он был практически плоским.       Сьюзен поняла всё по характерному молчанию в трубке телефона. Девочка была на грани нервного срыва.       Несколько тестов на беременность так и остались лежать в ванной, показывая по две ярко красных полоски.       Может дело сделало врожденная худоба или же хорошее самовнушение, но Аннабет уже казалось, что животик видно. А когда они вместе в мачехой переступили порог частной и прилично дорогой женской консультации она и вовсе стала думать, что все взгляды обращены к ней — насмешливые, осуждающие, презрительные. Слёзы сами по себе стали катиться по щекам, а спина при этом оставалось неестественно ровной. Всё с точностью, как в какой-то дешёвой мелодраме. Да разве можно сравнить малобюджетный фильм с реальной проблемой?       Аннабет считала, что это проблема, причём глобальных масштабов. И сейчас она нуждалась в поддержке, как никто другой. Сьюзен могла бы её оказать, но в то время к мачехе девочка бы обратилась только в самый последний момент. И то, если бы другого выхода не оставалось.       Врачом оказался молодой мужчина, кажется, только пару лет назад окончивший высшее учебное заведение. Но по сей день Аннабет обязана этому не по годам умному и сообразительному специалисту, которому, по-хорошему, нужно было бы отучиться ещё и на психолога.       Мистер Джонс очень удивился, когда на пороге своего кабинета увидел заплаканную, по его меркам, малышку, которой бы ещё около семи лет не посещать такие заведения. Но собравшись, выслушал всё, что сказала сопровождающая девочки, миссис Чейз, а после произнёс ровным, хорошо поставленным голосом. Работа с порой не очень психически уравновешенными женщинами такового требовала.       — Пожалуйста, пройди за ширму Аннабет, это будет не больно. И не переживай, — он развязно подмигнул, стараясь помочь ей прийти в чувства, но блондинка не отреагировала на это, молча направляясь к указанному объекту, — Тесты иногда врут и все волнения могут быть неоправданны…       Впрочем, через некоторое количество времени, в течении которого Сьюзен в панике потирала от чего-то горящие щёки, и мистер Джонс потерял свою весёлость и, держа карточку в руках, вышел из-за ширмы, громко объявляя:       — Семь-восемь недель, Аннабет. Я направлю тебя на анализы и узи. Вы поздно обратились, нужно провести полное обследование. Беря в расчёт возраст…       Последнее мужчина проговорил, кажется, уже витая в своих мыслях.       Аннабет из-за ширмы выходить не спешила, а обескураженная Сьюзен подорвалась к ней, но врач жестом её остановил и шёпотом попросил оставить их с пациенткой наедине. Как только дверь за женщиной закрылась, мистер Джонс ближе подошёл к плотной непросвечивающей перегородке:       — Аннабет, я тебя настоятельно прошу — не глупи. И не бойся, были случаи, когда девочки рожали и в одиннадцать лет, и в десять… — он запнулся, а Аннабет, бесшумно плача подошла к столу, для того что бы так же, не обращая внимания ни на что, забрать направления на анализы.       Врач надежды терять не собирался и продолжил:       — Просто пойми, что эмбрион, который развивается внутри тебя, он живой. И он тоже хочет появиться на этот свет. У него уже начинают развиваться ручки, представляешь?       — Спасибо, мистер Джонс, — хрипло проговорила Чейз, уже касаясь дрожащей ладонью дверной ручки, — Сомневаюсь, что мы ещё увидимся, — она горько усмехнулась.       Мужчина, в два шага преодолев расстояние, положил руку девочке на плечо:       — Я не в праве за тебя выбирать, Аннабет. Просто подумай. Я работаю в клинике не первый год и знаю, какие мысли сейчас у тебя в голове. Аборт это не выход и он также имеет последствия. Но если ты всё же решишь сохранить беременность, я бы хотел вести её. А для этого ты должна быть как можно честнее со мной. И помни, внутри тебя развивается жизнь и ты ответственна за её сохранение. Возраст такие мысли не покрывает.       Аннабет надолго запомнила эти слова, но и такое же достаточно долгое время не понимала их смысл в полной мере.       Узи подтвердило слова врача — восемь недель и, как показали исследования, всё в норме. Но ей всё же важно как можно бережнее относятся к себе хотя бы до конца первого триместра, когда риск выкидыша очень высок. Аннабет выслушала и пропустила мимо ушей.       Она тогда находилась в таком состоянии, что всё равно. Всё равно на саму себя, на жизнь, что развивается где-то под сердцем. Всё равно. Тогда она мало представляла себе будущее. Пелёнки? Подгузники? Детские крики? Ей всего тринадцать! Ей рано задумываться о таком!       Именно из-за таких мыслей и слёз, что без причины застилали глаза, девочка мало помнила, как о беременности узнал Фредерик. Кажется, он кричал. Много и громко. Кажется, он хотел знать, как такое вышло и, главное, кто это сделал. Потом к нему подключилась Сьюзен, считающая, что исправить уже ничего нельзя и он не должен вгонять и так испуганную дочь в панику ещё больше. Ей просто нельзя нервничать. Но не помогло. Аннабет, громко хлопнув дверью, заперлась в ванной комнате и просидела в ней очень долго. До того времени, как отец не вскрыл замок и не прижал дочку к себе. У неё была истерика, самая настоящая. Он плакала, смеялась, кричала, била ладонями по полу. Обвиняла всё на свете, не забывая говорить, какая она дура и лучше умереть самой, чем жить со всем этим.       Фредерика и самого колотило от осмысленного. Хотелось найти человека, который такое сотворил с его маленькой дочуркой и сделать с ним такие вещи, которые не пожелаешь и самому заклятому врагу. И он никогда никому не признается, но винил в случившемся самого себя больше, чем кого-либо. Значит, он плохой отец. Настолько плохой, что не смог уследить, вроде бы, за идеальным ребёнком.       А Аннабет было ещё хуже, чем в самом начале, ей было плохо за двоих. Тошнота и сонливость вдруг обрели объяснение. Она ненавидела саму себя и в тайне, когда наконец осталась одна в комнате, подошла к злосчастному зеркалу и с силой сжала двумя руками живот так, что костяшки пальцев побелели. Слёзы наконец иссякли и осталась только кровавая ненависть ко всему.       — Ты никогда не появишься на этот свет, никогда, — шептала она своему отражению, обращаясь, впрочем, к ещё не родившемуся ребёнку, — Никогда! Слышишь?!       Потому что, глядя на несколько стопок с книгами про архитектуру и на первые чертежи, она осознала то, что не могла осознать раньше.       Аннабет хочет окончить с отличием школу и стать великим архитектором, чьи строения простоят не одно столетие. Аннабет не собирается становиться мамой в тринадцать лет.

***

      А на следующий день, к великому удивлению отца и Сью, Аннабет поднялась раньше обычного и, опустив завтрак, собралась в школу. Хотя родители негласно решили, оформить документы на академический отпуск, а потом уже думать над домашним обучением. Но младшая Чейз умеет удивлять и своим своенравием.       Она от чего-то посчитав, что раз ей не разрешат избавиться от… От этого посредством операции, она сделает всё сама.       Аннабет ходила в школу, не слушая запретов посещала урок физкультуры и, гимнастики. Загиналась от боли, глотала слёзы, не замечая странных взглядов одноклассников, но продолжала бежать на зло себе и всем вокруг.       Мистер Джонс качал головой, слушая речь Сьюзен, и пытался поговорить с Аннабет по-взрослому. А она вела себя как ребёнок всё больше и больше. Даже умудрилась сбежать на каток и едва-едва не упала. Благо Фредерик вовремя заметил отсутствие дочери и смог узнать о её местоположении благодаря заблаговременно установленной на телефон программки. Мало ли к чему могло привести неаккуратное движение.       В какой-то момент Аннабет и самой надоело своё упрямство. Она причиняла боль и себе. Слабость, вот что заставило Аннабет оставить такие попытки. Тем более то, что находилось внутри, было живое и почему-то, вопреки попыткам своей горе-мамы, хотело таковым оставаться. И мистер Джонс почему-то каждый сеанс рассказывал ей какие изменения происходят с плодом. И она слушала, отмечая про себя всё, что происходит в организме. Слушала, слушала и неосознанно складывала руки на животе, совершенно не замечая полуулыбку мистера Джонса, который взял на себя непосильную задачу, убедить пациентку, что ребёнок — это не мировое зло, с которым нужно расправиться любыми способами.       К концу первого триместра разбушевавшийся токсикоз прошёл и девочка смогла наконец-то вздохнуть спокойно — аппетит был отличным и теперь она могла кушать практически всё, что заблагорассудится, конечно, если никто из взрослых этого не видел. У неё вообще, можно, сказать открылось второе дыхание. Аннабет даже бросила гимнастику и принесла своему учителю физкультуры справку, которая гласила, что этот урок ей противопоказан (мистер Джонс очень порадовался этому факту). Мужчина осмотрел её очень внимательным взглядом и кивнул, а она с лёгкой улыбкой отправилась на лавку у стены, на которую тот час и опёрлась. Спину тянуло и постоянно хотелось принять более удобную позу, что никак не совмещалось с некомфортным сидением за партой.       А поняла она то, что уже пора забирать документы из среднего учебного заведения, когда привычный бюстгальтер стал мал и даже самые широкие кофты и рубашки не могли скрыть постепенно округлявшийся животик. Пожилая учительница искусства миссис Блум в подтверждение мыслей, как-то раз подозвала к себе Чейз и мягко намекнула, что та поправилась. Аннабет покачала головой и поблагодарив за информацию, о которой она конечно же не знала, в последний раз покинула стены этого кабинета.       Семнадцатая неделя выдалась насыщенной. Это была первая неделя, что она провела дома на радость Сьюзен. Мачеха вообще стала проявлять сверх заботу о падчерице, что несколько напрягало. Но она понимала, что лучше это, чем постоянное наблюдение папы, который в последнее время стал излишне дёрганным и резкими словами мог довести чрезмерно чувствительную дочку и до слёз. Сьюзен и врач сказали, что такие перемены настроения нормальны и вообще странно, что они не заметили их проявлений ещё на той самой восьмой неделе. Аннабет усмехнулась. Постоянные нервные срывы это, конечно же, нечастые изменения настроения.       За эти семь дней Чейз посетила поликлинику целых два раза — первый для осмотра, а второй для узи. Мистер Джонс сказал, что если плод будет повёрнут в нужную сторону, то они сообщат ей пол малыша и сделают фотографию. Наверное, именно тогда Аннабет испытала целый спектр эмоций. Тогда, когда ей объявили о скором появлении в семье девочки и когда она, держа в руках чёрно-белый снимок, украдкой стирала с лица слёзы. Вглядываясь в совершенно крохотные ручки, ножки и головку, она совершенно точно осознала — это не сон. Всё по-настоящему и у неё серьёзно уже через семь месяцев появится дочь. Её дочка, её девочка, её малышка…       Аннабет тогда вздрогнула, понимая, что неосознанно гладит животик и улыбается. К чему такие мысли? Какие нежности? Какая дочка?       А через несколько дней она вдруг объявила, что отдаст ребёнка на закрытое усыновление и уже находится в поисках нужного учреждения. Сью и Фредерик едва ли не в унисон схватились за сердце. Они пусть и не желали становиться бабушкой и дедушкой так рано, но как-то свыклись с этой мыслью и поверили, что Аннабет прекратила свои бессмысленные попытки избавится от малышки. А мистер Джонс на это пожал плечами, всем своим видом показывая, что не верит в слова пациентки. Впрочем, он оказался прав. Просто нужно было ещё чуть-чуть подождать…       Только он понимал, что перед тем, как сказать эти слова, Аннабет вновь плакала, уткнувшись в подушку и уверяла сама себя, что она ничего не сможет дать этой девочке и ей будет лучше. Лучше в другой семье, с другими родителями. С другой мамой. Со взрослой мамой.       В течении практически всего следующего месяца девочка определялась с заведением, куда после родов планировала отдать своего ребёнка на закрытое удочерение. И гуляла. Гуляла по улице неспешным шагом и старалась быть как можно более аккуратной, потому что для усыновления ребёнок должен быть здоров, иначе ничего не получится.       А потом она резко остановилась и переменилась в лице. Со спокойного и умиротворённого на сосредоточенное и растерянное.       Аннабет определённо что-то почувствовала. То что не ощущала до этого момента.       Только вечером она узнала от улыбающейся Сьюзен, что это ощущение, часто сравниваемое с лопанием пузырьков внизу живота, и есть первое шевеление ребёнка. Её ребёнок шевелился, он уже стал достаточно большим для этого.        Аннабет тоже улыбалась. Она вообще стала более сентиментальная в последнее время.       Остальные месяца три проходили спокойно и Аннабет всё больше вживалась в эту роль. В роль беременной девушки. Живот рос и в какой-то момент она поняла, что уже не может свободно наклоняться, когда бы ей это не вздумалось. А ещё малышка толкалась, кажется, с каждым днём всё больше и больше и девочка удивлялась, откуда у, вроде бы, маленького неродившегося ребёнка, столько силы, что иногда она просыпалась по ночам от резкого пинка куда-то в район печени.       Боевая девочка. Вся в маму.       Неосознанно, но Аннабет начала разговаривать с малышкой. Она могла гладить свой крупный животик и просить дочку больше так сильно не толкать маму. Могла что-то тихо-тихо напевать, кажется колыбельную, которую ей самой очень давно пела мама.       Один раз Сьюзен нечаянно стала свидетелем сцены, где Аннабет лежала на кровати у лампы и читала. Читала вслух «Русалочку» и, похоже, переделала концовку. Как она же потом и объясняла, не замечая мачехи у приоткрытой двери:       «Малышка, это очень грустная сказка. Но пусть для тебя она будет именно с таким, со счастливым концом. Потому что у тебя в жизни ничего не должно быть грустным, слышишь?»       А на следующий день, за завтраком, будничным тоном сказала, что определилась с закрытым заведением на удочерение и даже связалась с ними, что бы уточнить, когда привезти документы. Которые, кстати, так и никогда не привезла им.       Потому что где-то на тридцать второй неделе её переклинило. Он вдруг стала очень мягкой и начала судорожно выбирать по интернету кроватку и даже попросила Фредерика, свозить её в магазин, что бы купить малышке одежду, погремушки, игрушки и ещё много чего самого необходимого. Суеверия Аннабет никогда не волновали и уже через несколько дней она бережно раскладывала покупки на специально освобождённые полочки, то и дело поглядывая в сторону милой белой кроватки с балдахином, что так правильно разместилась в углу комнаты, рядом с её же кроватью.       А поздними вечерами, устроившись на диване она с интересом листала несколько книг с именами. Выбор давался ей тяжело и она даже кидала книги в противоположный угол, будто считая, что так имя само придёт в голову. Такие манипуляции продолжались бы ещё очень долгое время, если бы Фредерик под тёплую улыбку жены, не положил дочери на плечо руку и не рассказал, как они с её мамой выбирали имя ей. Нужно было зачитывать имена вслух и имя на котором ребёнок толкнётся будет нужным.       Девочка откликнулась на имя Элизабет, что в разных источниках означает либо «Королева красоты», либо «Подтвержденная Богом». Аннабет показалось это символичным, потому что кто, как ни Бог хотел её появления, заставляя жить несмотря ни на что.       Сейчас, Аннабет вспоминала события уже почти четырёхлетней давности с грустной улыбкой, понимая, что вела себя как неразумное дитя, которое не понимает всей ответственности. И благодарила высшие силы, за то что всё-таки держала свою малышку на руках. За то что могла наблюдать за тем, как она растёт, как делает первые шаги и говорит первые слова. Именно сейчас она не представляет себя без неё так же, как когда-то не представляла себя с ней.       Всё забывается, но она никогда не забудет имя мистера Джонса и его слова, что он сказал, когда заявилась на его пороге с маленьким свёртком, перевязанным розовой лентой, на руках и квадратной коробочкой с подарком:       «Всё не могло быть иначе, Аннабет. Ты слишком не желала иметь Элизабет, чтобы думать о ней каждый день и полюбить практически в тот самый момент, когда увидела чёрно-белый снимок».