Студенческий век: потерянные в любви

Mother Mother - Until It Doesn’t Hurt

Как известно, ногти, а именно нечто, скрывающееся под ними, порой является очень ценным материалом для криминалистов. Когда улик, кажется, совсем нет, ни на теле жертвы, ни на месте преступления, те крохи биологических тканей, запеченной крови, частичек одежды, перемешанных с мелким мусором и пылью, что человек ежедневно касается, могут существенно продвинуть расследование и помочь определить характер злодеяния. Скрюченные в болезненной лихорадке пальцы с потертым черным лаком еле слышно скрипят по кожаному, мягкому сиденью авто. В мнимой, такой отчаянной и бестолковой попытке наскрести на мрачное будущее информацию о том, что Соммер была именно в этой машине, была окутана именно этим дурманящим запахом вишневого диффузора для салона, и сидела наедине именно с этим психопатом за рулем, она пытается собрать как можно больше всяких соринок и крохотных остатков ДНКа Круспе. Наверняка этот педант, лишь на первый взгляд кажущийся конченным раздолбаем (и в этом есть своя правда), ежедневно пылесосит и вычищает здесь малейшую возникнувшую грязь, будь то пятнышко от пролитой матчи или... от чего бы то ни было. Естественно, не самостоятельно. Но сдаваться тоже неправильно, хоть опьяневшая в хламину девушка уже во всех красках своего абсурдного воображения представила, как ее тело, над которым надругались с животной жестокостью, завернули в пакет, целиком, или по частям, как ее сжигают, разбрасывают по городу, или кидают на дно озера с прицепленным к ноге бетонным блоком; спустя день или два за дело берутся рыбы, и едят ее, по кусочку каждый день, некогда тоненькие руки морщатся еще сильнее того, как пальцы после долгого принятия ванны, распухают, их обгладывают до косточек, а спустя неделю, вдруг гуляющий неподалеку ребенок, решивший покормить уток в солнечный воскресный день, обнаруживает расплывчатое, бледное, с впалыми прожранными глазницами существо, выглядывающее на него из-под водной мутной глади и пернатых озорных задниц. - Блять, у тебя такой вид, будто я тебя на убой везу, - нагло, в своей раздражающей манере, вырывает парень из тягучей, словно плотоядная трясина, размышлений. Девушка не отвечает. Молчит. И пялит в одну неопределенную смазанную точку, меж бордачком и лобовым стеклом. Мимо нее проносятся ночные пейзажи, которые сменяются лишь цветом мерцающего неона, интенсивностью шума и еле уловимыми запахами. Эта горькая срань, по мнению Соммер, лост черри перебивает собой все. Не за что уцепиться, никак не отследить маршрут. Город и без того совершенно ей не знаком. Гребанный Круспе. Он знал все с самого начала. Предугадал все ее действия. А она, вроде как, неглупая и соображающая, что он тот еще кабель, взяла, да повелась. Но не на него. Желание утопить в тех многочисленных рюмках скорбь по профессору оказалось непреодолимым. Как бы ей хотелось оказаться сейчас там, в аудитории, в полумраке, сидящей на крепких, облаченных в строгие брюки коленях, нежиться в надежных, оберегающих объятиях, ластиться все ближе и ближе, спасаясь от прохлады ночи и разъедающей, копошащейся во внутренностях панике, - от страха, что с ней сделает этот ненормальный, самовлюбленный петух. - За баром ты мне казалась более… решительной, Рихтер, – юноша бросает не только прищуренный взор, но и колкие фразочки в сторону неумелой пьяницы, и даже не скрывает своей насмешки. Кто бы мог подумать, эта бойкая, своенравная девица, целующаяся и курящая с ним за углом корпуса, не умеет пить и с такой легкостью ведется на малейшие провокации.  - Неужели ты думаешь, что можешь так легко и безнаказанно играть с чужими чувствами? Это довольно эгоистично, не находишь? - Ты… просто кусок говна, - монотонно хрипит исподлобья девушка, наконец давая ему долгожданную реакцию. Пусть и не самую лестную. Ее тело сгорбленно, длинные, спутанные волосы закрывают собой половину лица. Поза креветки, если удобно. А ей, одолеваемой тошнотой от выпитого и преумноженного на ослабление в виде укачивания в машине – удобно только так. – Если ты меня не отвезешь домой… я… я сб… сбл… - Сбежишь? О, детка, ты толком не понимаешь, от чего отказываешься. Я же не тиран и не маньяк какой-то. Я просто хочу хорошо провести эту ночь. От ее лица медленно отступает кровь, делая то белее снега, но с легким зеленоватым оттенком. Как актриса в гриме для черно-белого кино. Соммер вновь затихает, нервно сглатывая быстро собирающуюся под языком слюну. Парень же продолжает в более располагающей манере щебетать, подбодренный хоть какими-то признаками жизни сокурсницы: - Тебе всего-то нужно довериться мне. Ты точно не пожале- Осекается, замечая, как эта самая креветка собирается стечь под сиденье в виде бесформенной лужи. И в эту секунду она, хоть и настроенная крайне недружелюбно, готова расцеловать Рихарда, потому как он, сам уже о чем-то догадавшись и сложив два и два, останавливает вмиг машину. Не говоря ни слова, Соммер дергано хватается за ручку и практически вываливается на свежую, укутанную дымкой поздней осени улицу. Водитель вскакивает со своего места, торопливо огибает транспорт, замерший в пустынной части дороги, и шагает в ее сторону. Им овладевают инстинкты, он не думает, что делает, не думает о своей врожденной брезгливости, об отвращении и, казалось, самих собой напрашивающихся подтруниваниях. Он понимает, что должен помочь. Особенно с тем, что сам и натворил. Тонкие пальцы бессознательно убирают с лица девушки волосы, лезущие ей в рот. Рихард садится на одно колено рядом со скрючившейся от спазмов девушкой, находящейся на холодной обочине в одном платье. Тонком, не рассчитанном на прогулки по городу в такое время. Камешки карябают колени, впиваются в мягкие ткани и оставляют после себя розовые крохотные пятна. Не обращая на это внимания, она неуклюже, беспокойно елозит, царапая саму себя от невыносимого ощущения просящегося наружу высокоградусного алкоголя. - Давай… не держи все в себе… - неуверенно и тихо молвит Рихард, напряженно сведя темные брови на переносице. Кажется, в подобной ситуации он впервые. - О, я не буду держать. Я все вывалю! – гулко гаркает Соммер, не оборачиваясь на парня, учтиво собравшего ее длинные волосы в один кулак. Не так он, конечно, представлял это действо, не в этом месте и не при таких обстоятельствах… Похоже, желания надо выражать еще более детально. Девушка скулит, внутренние едкие процессы приносят ей столько мучений, что искажают лицо в страждущей гримасе. Лоб покрывается бусинами испарины, сама она глубоко, часто и шумно дышит. И звуки ее тяжелого дыхания не могут не оставлять все еще поддерживающего за волосы и плечи парня равнодушным. Не так все было в голове, сука! Не так! - Совсем тяжко? Может… я тебе пальцы в рот засуну? – каким бы Рихард ни казался, это предложение звучит из его уст совершенно невинно. Будто это действительно может помочь пойти процессу быстрее. - Да себе блять засунь… - отмахивается Рихтер, хмурясь и сгибаясь над землей еще ниже. Она мычит, кряхтит, давится рвотными позывами, но у нее никак не выходит… просто ничего не выходит. Сидит, варится в этой желчи, но не собирается вылезать наружу, возвращая при том рассудок и выводя из помутненного состояния. Она больше никогда не будет пить, особенно, если рядом вот это темноволосое, взъерошенное существо, любящее свое отражение больше других! Никогда! - Тогда… тебе нужно вспомнить что-то мерзкое, наверное, - все не унимается, стараясь предложить хоть какой-то вариант. - А что мне… вспоминать… если… твоя рожа… прямо здесь! - Ну тогда смотри на меня! – не выдержав, парень ответно взрывается и также ощущает возгорающуюся внутри непрошенную злобу. Но не на Соммер, а на ситуацию. Абсурдную и вообще никоим образом не запланированную. - Если хочешь быть заблеванным, пожалуйста, - не перестает огрызаться девушка, оборачивается на парня, превозмогая тошноту, и таращит на него свои темные глаза, опутанные смазанной тушью, а внутри лопнувшими капиллярами от скачков давления и эмоционального перенапряжения. Рихард затихает, не находя, что вымолвить. Его гнев, быстро зародившийся в недрах души, так же, как и содержимое желудка Соммер, не имеет возможности выхода. Вот только парень и не особо жаждет извергать на бедолагу свои возмущения. Это скомканное чувство обиды прячется где-то в глубине, проталкивается в какой-то темный закоулок, куда сбрасывается все ненужное; может, и вовсе исчезает, ибо он понимает, что, все-таки, прилично накосячил. Впервые за свою недолгую, но бурную жизнь осознает, что может быть не прав. Не вслух, конечно же. За возникновение тошноты и рвоты отвечают специфические центры в головном мозге, которые получают информацию от органов желудочно-кишечного тракта, вестибулярного аппарата, почек, а также реагируют на химический состав крови, в том числе на токсины. Те же запахи и цвета, что Соммер наблюдала смазанными быстро мелькающими пятнами, внесли свой вклад в общее гадкое самочувствие. Нет, она, кажется, себя толком и не ощущает вовсе - ни ног, ни рук. Лишь скрученный до предела желудок, отравленный бездумно влитым в него ядом. И то, что она перед собой видит, навевает смутные мысли. Такие, что сам организм не понимает посылаемых от зрительных нервов в мозг импульсов: «так блевать, или нет?!» Рихард, сидящий в этой сумбурной полутьме, - должной быть гораздо интимнее, - подсвеченный алым контуром фар, бьющим в его широкую, обтянутую косухой спину, глядит как-то неприлично долго и с довольно странным выражением лица, где беспокойство, притупленное бешенство и симпатия слиты воедино в его низко опущенных бровях. Голубые глаза через чур сосредоточены, не являя ни малейшего прищура или хотя бы моргания. И он, как назло, молчит. Молчит, вперив в девушку ледяной, решительно неоднозначный взгляд. Такой проникновенный, что привычная колючесть Рихтер притупляется. Не делается податливой, все еще не подпускает. Но и не нападает. Девушка, затаив дыхание, на мгновение даже забывает про лютый дискомфорт, намеревающийся перорально выпотрошить все ее кишки, чтобы те кровавым месивом растеклись по асфальту и укатились в близлежащую канавку, купающиеся в соке из спиртного и, быть может, кусочков непереваренного обеда. Как бы она хотела, чтобы ее последнее предсказание сбылось. Только уже не по причине боли. А лишь бы Рихард прекратил пялиться… вот так… И мало того, что глазеет, не выдавая никаких объяснимых человеческим языком эмоций, так еще и медленно тянет руку к ее лицу. Как загипнотизированная, она не сопротивляется, да и сил на лишние телодвижения, в общем-то, не осталось. Кажется, он хочет дотронуться до впалой щеки. Огладить своими пальцами, что он наверняка пихал в других девушек и доводил до исступления, визгов и ярких вскриков. Ненавязчиво коснуться, чтобы затем, едва прислоняясь, перейти к открытой шее, ключицам, плечам. Плавно отодвинуть в сторону тонкую лямку такого же невесомого платья, склониться ниже, смазанным поцелуем пройтись по замерзшей, покрытой мурашками коже. Затем еще, и еще. По оголенным рукам, запястьям и каждой фаланге. Но он лишь отодвигает назад выбившуюся прядь волос, чтобы собрать ее в общую копну, что он до сих пор держит в своем кулаке. - Мы так всю ночь просидим. Блюй уже, - хрипит и, наконец, перестает так глазеть, отводя взор на машину. Теперь Соммер не находит ответа. Собственно, она его даже не старается отыскать. Лишь недоуменно сохраняет тишину, вперив взор в взлохмаченный затылок. А затем вспоминает о своем недуге – точнее, сам организм настойчиво тарабанит ей прямо в глотку изнутри протяжным воем. Видимо, все в этот злополучный вечер происходит впервые. По дороге, устланной светом звезд и красных прожекторов, раздаются тяжелые шаги. Воркующая парочка даже не заметила примостившийся рядом автомобиль патрульной машины. Настолько бесшумно подъехали, гады. А, быть может, Круспе, несвойственно самому себе, бездумно погрузился в темно-карий омут, что не слышал и не видел ничего кругом. Да, все происходит впервые. Рихард впервые попадается, после всех превышений скорости и мелкого хулиганства. А Соммер впервые слушает внутренний голос. И благо этот голос остается в единственном экземпляре. Пока. - Так-так, ну и что у нас здесь? - деловито начинает мужчина в форме, выставив руки в объемные бока, и демонстративно ухватывается за ремень, на котором даже во тьме можно разглядеть кобуру с оружием. - Офицер, это не то, о чем вы могли… - вопреки пафосной натуре, не терпящий ни пред кем преклонений, Рихард вдруг начинает оправдываться. Ведь коп может помочь с перемещением Соммер в больницу, если что. Даже в эту секунду он почему-то думает не о своей шикарной заднице и как бы ее прикрыть, а об этой девушке, об этой сучке, которая в ответ на любые старания лишь вытирает об него подошву, полную дерьма. Но их прерывает победный звук опорожняющегося желудка. Аккорды льющейся воды, как из ведра, или в сильный ливень, или в ванной, нарушают повисшую паузу, полную сочувствующего понимания с одной стороны, и недоумения с другой. Круспе покрепче сжимает волосы сокурсницы, тихонько приговаривая ей что-то утешительное, едва ощутимо гладит по плечу. А по асфальту вялым ходом текут желчные пузырьки разных размеров и форм в вязкой субстанции, не имеющей в себе каких-либо кусочков или выпуклостей. Обед все-таки переварился. * Ложка громогласно бьется о стенки стакана с щипящей, бледно-белой водой. Таблетка аспирина практически растворилась, и Соммер, лежащая на диване, недовольно щурится. Рихард, присевший с краю, любезно подает лекарство от разболевшейся головы. Притупленные алкоголем, а теперь вновь обретшие разум тараканы готовы вот-вот навести ужас. Не успевают. Их недовольный вой топится в едва колющей горло прохладной воде. Небольшими глотками, обхватив стакан двумя руками, девушка поглощает лекарство, вновь глядя куда-то в небытие. Рядом сидящий Круспе смотрит будто бы ровно туда же, бессознательно переминая пальцы. Тишину нарушает монотонное гудение напольной лампы с витиеватым абажуром и холодильника из кухни, полуночные очертания коей виднеются из-за широкой арки. Комната девушек довольно просторна и образует собой некую гостиную, соединенную со спальней. Еловые и древесные оттенки перекликаются с дымчатыми и алыми. Практически все мягкое и тканевое, от штор, игрушек, подушек, одеял и дивана – кроваво красное со стальными вкраплениями. Стены, пол, кофейный столик, на который с тихим стуком опускается пустой стакан – холодных коричневых тонов, и все это оплетено искусственной лозой, куда вдета гирлянда теплого цвета. Вот только плед, заботливо обернутый вокруг Соммер – темно-зеленого цвета. Каштановые волосы, растекающиеся по плечам и спине, напоминают влажную землю, утопающую в пушистых мхах. Девушка кутается поплотнее, все еще ощущая пронизывающий холод ночи. Колени саднит, голова кружится. Отрезвевшее тело начинает сигнализировать о любом нарушении и дискомфорте, отчего студентка то и дело ежится, шмыгает носом и вертит головой в попытке отыскать позу поудобнее, чтобы, наконец, окунуться в сон. На Рихарда она предпочитает не смотреть, хоть тот и сидит на расстоянии вытянутой руки. А он, в свою очередь, смиренно принимает игнорирование собственной, безусловно самой важнейшей, - но не для этой особы, - персоны. Немыслимо, он действительно принимает свою вину. Пытается показать так, как умеет. А умеет он в этом деле ровным счетом нифига. Если вы у него спросите, как качать права, он развернет свою летопись… нет, просто откроет документ на сто с лишним страниц в своем айфоне последней модели. Подробно расскажет, как, когда, куда, откуда, зачем и почему. Но если дело зайдет до извинений, он лишь разведет руками. Или пошлет куда подальше. И вообще, не лезьте к нему, его тонкая душевная организация и без того изнывает от угрызений чего-то, напоминающего совесть. Совесть, еле клацающую длинными ногтями по клавиатуре и пытающуюся выгравировать скудное «прости». Парень кашляет в кулак, вовсе отвернув голову. С тех пор, как офицер застукал весьма подозрительное дуо во мраке на обочине, они не перекинулись даже парой слов. Соммер молча наблюдала за тем, как кругленькая сумма отправляется в карман офицеру. Рихард ведь тоже пил. Конечно, меньше, чем она, но все-таки. После чего парень бесшумно отвез многострадалицу обратно домой. Без лишних слов помог доковылять до двери, взойти по лестницам, каждая ступенька коих оказалась подметена неуклюжими ногами Рихтер, и переместиться на диван. Она, самое шокирующее, даже не брыкалась. Возможно, чувствовала и чувствует, что этот идиот испытывает вину где-то в неизведанных недрах. Но и сама, из своей вселенской хитрости, не подает вида. О, нет. Не подает. А решает сразу пиздануть наотмашь. - Спасибо, что довез до дома… - осипшим, бессильным голоском выдавливает она из себя. Не из чувства обильной благодарности. А чтобы этот придурок ментально сдох. Он мог бы отпираться, начни она его отчитывать. Пытаться оправдываться, бесконечно искать виноватых. Конечно, мог. Он бы так и поступил. А сейчас Рихард лишь опускает голову, как провинившийся мальчишка. Низко, понуро. Не хватает лишь серой дождливой тучки над его бестолковой башкой. - Сама бы я точно не… Она хочет продолжить тыкать в его трупик ножом, ехидно проверяя, может ли он все еще дышать. - Да все, хватит, я понял! - И что ты понял, дегенерат? - Что ты двуличная пизда! - Че?! - Че слышала! Наступает затишье, не совсем понятное для девушки. Рихард хмуро смотрит вперед, а она же взбешенным взором таращится на него. Выжигает на его лице кругляшки, точно лазером, пытается залезть под кожу и сорвать, посмотреть, что внутри. Она вовсе не хотела его оскорблять. И вообще, кидаться подобными словами в качестве ругательства – низко, некрасиво. Но когда эмоции зашкаливают, об этом не особенно долго задумываешься. И приходится бить всем, что только подвернется под руку. Правда, они снова молчат, и словесная перепалка прекращается, едва начавшись. Гудение становится все громче. Невыносимее. - Я, блять, наверное, извинений жду?! – всплескивает руками Соммер, окончательно вышедшая из себя. И из своего темно-зеленого спасительного кокона. – Я могла давно заявить на тебя в полицию, сдать тому офицеру! Хотя… он при виде твоих бумажулек, которыми ты покупаешь абсолютно все, вплоть до друзей, позволил бы тебе изнасиловать меня прям там! Круспе неестественно дергается, будто от пощечины, но продолжает смотреть вперед. Лишь темные идеальные брови хмурятся все сильнее. - О, задела за живое, да? – впившись клыками в саднящую ранку парня, она криво улыбается и бередит больное место дальше. – Они же так все поступают. Им ты не нужен. Не интересен. Только. Деньги. Имеют. Ценность. Парень медленно поворачивается к своей озлобленной визави. Наконец решается взглянуть в темные очи, сочащиеся презрением. Осознание того, что она имеет полное право возмущаться, перекрывает собственные возражения. Однако все видно по его лицу, лишенному всяких эмоций. - Ты права. Я не помню чего-то настоящего. Да что ты будешь делать. Этот парень-эмоциональные-качели просто не дает ей как следует разойтись! Оттарабанить его хорошенько за все! Напихать хуев за щеки, чтоб он понял, насколько сильно облажался! Соммер внутри уже рвет и мечет непутевого кавалера во всевозможных и невозможных позах, но внешняя ее ненависть чуть притухает. - Поэтому и отнесся к тебе, как к чему-то, что можно купить. Хотя осознавал, наверное, что… тебе это не нужно. Вновь отвернувшись, он мнет пальцы. Нижнее веко девушки нервозно дергается. Она так и застывает в полубоевой позе собирающейся наброситься совы, распустившей наготове свои когти. Одно только неверное слово, и этот пустой стакан, отбрасывающий многочисленные маленькие точечки волшебного света от гирлянд, окажется в его анале. - Понимаешь… я привык получать то, что хочу. Любыми способами. Уже давным-давно вышедшая из себя студентка норовит отправиться в стратосферу, поддерживаемая своим недоумением, крепко стиснутым с омерзением и гневом. Такой уклад ее, конечно же, не устраивает, и детская позиция приобретать людей подобно приглянувшимся игрушкам на витрине - мало впечатляет. И все же чистосердечное, довольно неожиданное, заставляет ее воздержаться от убийства и лишения анальной девственности Круспе, стопроцентно впервые вообще произносящего кому-то вслух подобные вещи. Ведь до сего момента не было необходимости. Да и некому. Она, по сути, единственная, кто услышал это. И, к его глубочайшему сожалению, не единственная, кто хапанул от него же дерьма. - Я просто… даже и не знал, как к тебе подступиться. Ты мне нравишься, Соммер. - И именно поэтому ты меня напоил и чуть ли не- - Я не знал, как иначе! - Да ты мудак совсем! - Разве ты сама этого не хотела?! - Точно мудак! - Почему тогда не… - Что «не»? Не сказала этого раньше? О, извините, ваше Величество, я, похоже, должна на лбу написать «Круспе = нахуй», чтоб до вас, наконец-то, дошло! Ведь все мои предыдущие посылы так и не были приняты! Связь плохая! Гонцы попередохли, пока до ваших двух извилин добирались! Ебаный насрал, Рихард, ну ты вообще блять что ли ненорма-

I wanna fight, I wanna bite

I wanna swallow all the light

Сколь ты не кричи и не кусайся, одной злостью ничего не решишь. Бейся хоть в судорогах, изрыгай проклятия, заливаясь пеной у рта, достичь понимания такими методами не выйдет. Сплюснутые щеки девушки являются причиной ее внезапного молчания. И такой же внезапный «затыкающий» поцелуй в растерзанные, изодранные в жутком нервяке, губы. Соммер не успевает даже замычать или дернуться, поверженная в шок, как если бы ей отсекли одним взмахом клинка руку, а она, пришибленная, в бездействии наблюдала за тем, как кровь хлещет фонтаном, забирая с собой все жизненные силы. И ровно так же у нее не хватает энергии дать отпор. Рихард властно стискивает девичье лицо одной рукой, крепко удерживая мизинцем и безымянным пальцем подбородок, а остальными впиваясь в скулы. Он приподымает ее голову, как нужно ему, поворачивает в нужную ему сторону, и сам в спонтанном порыве подается вперед, углубляя поцелуй тихим, деликатным чмоком. Он не врывается горячим языком внутрь, хоть и без того ворвался в ее личное пространство, наплевав на все желания. Не пересекает черту. Да, делает херню наперекор, и все же сохраняет самообладание, как-никак уважая ее взгляды. Но не соглашаясь с ними. Сердце Соммер клокочет, как после нескольких банок энергетика, приправленных кофе и сигаретой. Или стометровки на ее ножках-палочках и при дыхалке объемом с теннисный мячик. Ее словно ударили чем-то тяжелым, как эго Круспе, и тупым, как она сама. Голова, и без того болезненная, становится свинцовой, уши закладывает, тело напрягается, что, попробуй ее сдвинь, она издаст скрип, подобный престарелому Пиноккио. Она просто не успевает среагировать, и все же прикрывает веки. Рефлекторно. В то время, как парень плавно сминает кровоточащую нижнюю губу своими, аккуратно, медленно облизывает, и тихонько урчит, чувствуя на кончике сладкий привкус металла. При этом она не сопротивляется, но и не поддается. А ему будто бы большего и не надо, что удивительно. Он не лезет руками дальше, не пытается по уже выработанной привычке уложить на диван, подмять под себя. Лишь одной рукой он касается ее, точнее сжимает, точно клешнями. После точно останутся следы, подобные тем, что оставили камни на коленях. Не успевает сформироваться ее взрывное желание хорошенько зарядить по яйцам этого балбеса, как он отстраняется, оставляя на своих губах полупрозрачные красные подтеки, словно от алой помады. Он старательно пытается скрыть удовлетворение. Голубые глаза, переставшие напоминать ураган, выдают его с поличным. - Точно… мудак, - хрипит Рихтер. Парень лишь горько усмехается. И, подымаясь с дивана, задним неспешным ходом ретируется в коридор. - И тебе доброй ночи. Рано или поздно… она прикончит его. Невозможно нравиться всем. Ровно как и человеку не может нравится все, начиная от людей и заканчивая уровнем пыли на книжной полке. Есть любимые блюда, есть нелюбимые, и у каждого они индивидуальны. Самому блюду ни горячо, ни холодно, если оно не привлекательно для кого-то. А вот людям, возможно, станет обидно, если им открыто показать свою неприязнь. Еду же можно выкинуть. Людей, разве что, игнорировать. Но порой даже это не выходит, как в ее случае. Ведь Круспе просто не желает уживаться с мыслью, что он может кому-то не нравиться. Хоть и прекрасно понимает, что он тот еще придурок. Соммер вспоминает их первую прогулку вдвоем и его слова: «Им нравятся противные». Он осознает. И все же ни черта с этим не делает! Раздается тихий щелчок дверью. Пустившись в глубокие размышления, она не сразу заметила, как парень ушел. До сего она лишь проводила его смазанным, ленивым взором, после уткнулась лицом в колени, вдыхая аромат свежевыстиранного покрывала и собственных влажных волос, что Рихард помог сполоснуть, держа ее макушку под бодрой струей прохладной воды. Помог ведь… хоть и изрядно поднасрал. Еде ни горячо и ни холодно, если она тебе нравится. С некоторыми людьми – тождественная ситуация. Тебе может нравиться вишневый пирог. А ему плевать. Прямо как светловолосому, лучистому, но строгому профессору, ставящему свой долг превыше чувств. Разве ей светит хоть что-то? Может, она вообще не его уровень, со своими скудными интересами и таким же багажом знаний? Не проще ли… присмотреться к чему-то, что совсем рядом? Косячит, относится не совсем должным образом, но сразу же при этом пытается исправиться. Когда вообще Круспе в последний раз о ком-то так заботился? Он и сам не в курсе. Возможно, это его первый опыт. Корявый, сомнительный. Но, может, дальше, если она его направит в нужное русло, станет лучше? Отчаяние отвратительная вещь. Из-за нахлынувших потоком мыслей она уже готова сдаться. Предать свои мечты о совместной жизни с математиком, кажущимся таким чутким и внимательным. Но лишь… кажущимся. Рихард здесь, с ней, настоящий, показывающий себя каждый раз с разных сторон. А что до герра Ландерса? Она ведь совершенно его не знает. Быть может, он тиран, заманивающий таких тупорылых девчонок, подобных ей, к себе, да держит в подвале. Терзает их, мучит, ровно до тех пор, пока они наизусть не начнут вопить все теоремы и аксиомы. А один из постулатов наверняка посвящен его отношению к любви, способный считаться орудием пыток: «Смотрите на меня, внемлите мне, очаровывайтесь мною и моей заботой, но знайте, что вы для меня, в первую очередь, неотесанные, безмозглые студентки.» При этом они сидят на цепях, не имеющие возможности подойти к нему и коснуться хотя бы пальчиком. Из хвойного кокона слышится надрывный всхлип. Обхватившая себя целиком и свернувшаяся калачиком, Соммер падает на диван, не в силах сдержать слез, рвущихся наружу с протяжным, изможденным мычанием. Она корит себя за то, что совершила, хоть и, кажется, виновата отнюдь не одна. Пускается в самобичевание из-за собственной тупости. Не существует любви с первого взгляда. Ответной так уж точно. Кого она пытается обмануть? Паулю она неинтересна. Такому мужчине необходимо соответствовать. Быть не просто макарошками с сыром, а каким-нибудь деликатесом, который едят несколькими столовыми приборами, всякими разными вилками и ножичками, хрен пойми для какой руки предназначенными. А профессор наверняка осведомлен. Одно лишь это отличие иллюстрирует ту пропасть меж ними, что мрачными, неровными мазками зияет в башке Рихтер. Не быть ей Соммер Ландерс, хоть и звучит красиво. Она понимает, что не может ему нравиться, понравиться насильно так тем более. Пауль ничем ей не обязан, как и не обязан «есть» то, что ему нахрен не сдалось. Может, он вообще сыт. Ни в ком не нуждается… А самой Рихтер остается хорошенько подумать, нужно ли ей пихать в себя то, что ей самой, пока что, не особо симпатично. Нужно ли давиться, пытаться переварить, или же сразу выплюнуть? Пока… Пока не стало больно.