Птица

В день поминовения усопших шел дождь. Он рушился в широкие лужи ледяной, не по-августовски холодной, стеной, сумев испачкать стоящие у входа в дом гэта матери. Тепло фонаря грело ладонь и разгоняло сгущающийся сумрак, пропитанный поминальными песнями и запрещенной тоской. Сегодня непозволительно выть, плакать и кричать. Обон – день поминовения усопших. Поминовения смиренного, покорного и всепрощающего. Каждый год ее отец вывешивает у входа в дом фонарь, дабы почтить душу своего учителя, ее мать – в уважении и любви к своему погибшему брату. Каждое лето она смотрит на дрожь узкого пламени фонаря, не понимая, почему должна клониться в покорности и непонимании вслед за старшими Узумаки перед теми, кого никогда не знала. Химавари чтила незнакомые ей души глубоким поклоном, рассеяно возвращаясь мыслями к трапезе после проведения основной церемонии. Сегодня тепло поминального фонаря вновь греет руку. И, наконец, оставшись в одиночестве, ей впервые не хочется думать о рамэне и моти. Лето умирает в шуме дождя и промозглой сырости. Туман, столь плотный, что, казалось, его можно пощупать, висел над Конохой белесой завесой третьи сутки. Тонкая ткань юкаты не греет, и ей кажется, что даже жар онсэна не сможет унять сковывающую движения дрожь. Испуганные мотыльки порхают болезненными тенями у границ света. Каждый год Химавари протягивают фонарь и просят присоединиться к чужим воспоминаниям и тоске, считая, что ее незапятнанная смертью чистота будет лучшей данью уважения к тем, кого они чтят. Весна рождается из холода уставшей зимы и распускающейся красоты сакуры. Она цветет в садах, в которые они приходят, чтобы ее нежностью и рушащимся в глотки сакэ смыть свои грехи. Те, кто убивают и, вознося молитвы ушедшим, просят не быть убитыми. Химавари не ходит в сады. Ее мнимые чистота и непорочность лишь насмешка и вызов, а быть убитой она не боится. Во время Обона Узумаки Наруто любуется ее красотой и непорочностью, пытаясь изгнать тоску и гнев, с которыми не может расстаться после смерти того, кто стал ему отцом. Она почтительно склоняется перед мертвым учителем, которого никогда не знала, как сакура, что зацветает для изгнания зимы. Можно ли вообразить что-то более вульгарное и смешно. Мотыльки порхают болезненными тенями у границ дрожащего света зная, что сакура расцветает только для самой себя. Химавари убивала много раз. Официально – ни разу, по факту – множество. Нукенины самого различного ранга, к которым ее направлял Змей, чтобы отточить навыки и отполировать любимые шероховатости режима Мудреца. Джооган рождался в муках лжи, страхов и обещаний, что щедро дарил ей Змей. Она убивала и становилась сильнее, наблюдая в глазах умирающих нукенинов осколки агонирующего сознания и свое лицо. Раздраженное, уставшее. Шла ее двадцать пятая весна, но мир все еще не был разрушен. Джооган Боруто превосходил ее собственный, каких бы усилий она не прилагала. Змей услаждал речами о терпении и вере, но Химавари пробуждалась ночами в судорожных кошмарах, где ее вера – лишь иллюзорные бредни сумасшедшей девчонки, чей удел по определению не более удела ее матери, а звание «химэ» из уст Боруто – высшее в ее жизни. Лето уходило за очередным летом, бесцеремонная зима растворялись одна в другой, а птица так и продолжала дремать в своем крохотном яйце под убедительные и размеренные речи царя Змей. В глазах умирающих нукенинов отражалось лицо молодой женщины. Дочери, сестры. Принцессы, которой не шли сломанный нос и вывихнутое плечо. Химавари кутали в старые шелка, украшенные фамильными гербами клана матери, и восхищались тем, что она хрупка, будто задремавшая над склоном реки ива, но в красоте своей нежна, как сакура, что разбивает оковы зимы. В восхищении ребенок заглядывал в зеркало, в котором, как думал, как верил, отражалась принцесса. Самая красивая, как в сказках, что на ночь читала мать. Самая счастливая, как в назиданиях, что давал отец. Ей хотелось верить и мечтать, будто их правда - не комья ее праха. Только во мать лгала самой себе, а отец смотрел на нее теми глазами, в которых ей была уготована роль не большая, чем его собственной жены. Она была принцессой, что могла бы рожать крепких сыновей и отдавать их грехи мукам цветения сакуры. Она могла бы принести клятвы верности и любви перед дряхлым монахом, обязав себя узами брака с мужчиной, которого никогда не сможет полюбить, ведь ей уже есть кого любить с самого момента рождения. Могла бы готовить к ужину лапшу, заботиться об огороде на заднем дворе, обрабатывать ссадины и ушибы своих детей после тренировок, а вечерами – ждать их отца, трепеща от одной мысли, что он может не вернуться. А в тайне - надеяться на это. Она могла бы терять красоту, расчесывая утрами старинным гребешком серебро волос сморщенными руками, которыми могла также хорошо готовить бенто для внуков, как когда-то убивать. Она могла бы наблюдать тусклым взглядом, как Боруто достиг бы высшей точки развития джоогана и превзошел бы всех мастеров гендзюцу, нося высокое звание отца, Хокаге и олицетворение бога во плоти. Она могла бы навечно забыться своими пустыми иллюзиями и мечтами, позабыв высокий свод пещеры и обманчивую слепость змеиных глаз. Зачем биться, выть и кричать в своем бессилии, черпая дрожащей рукой остатки надежды из слов Мудреца? Шла ее двадцать пятая весна, она еще могла бы попытаться окутать себя парчой кошмарных сновидения. Она столько всего могла бы. Но возможно ли? В глазах умирающих нукенинов отражалась женщина, которой по праву рождения суждено стать богом. Но не принцессой. Лето стирается в осени раскатистым громом над головой. Мать испуганно загремела чайной посудой, облегченно выдохнув от осознания мимолетности страха под смешки Боруто, что помогал ей с ужином. Отец покинул дом около часа назад, сославшись на незамедлительность дел, совершенно позабыв про оставленный у входа зонт, который никто и не подумает ему отнести. Ветер трепетал тонкую ткань юкаты, но вернуться в дом все еще не представлялось возможным. Бессилие и страх грызут ее мысли так долго, что в последнее время стало сложно справляться с собственными порывами, а контроль поведения и проявления эмоций находится в состоянии натянутой струны.Нужно успокоиться. Нужно меньше позволять разуму растекаться водой. Химавари должна дремать в скорлупе, а изъедать себя сомнениями. Она почувствовала его приближение буквально за несколько секунд, механически отступив в дом на пару шагов и выставив левую руку в положении защиты для ближнего боя. Свет фонаря качнулся неровной тенью по стене. Шагнувший вслед за ней Учиха Саске, определенно, был несколько удивлен такой реакции: - Когда ты успела меня почувствовать? Бесцеремонный вопрос в купе с прямым обманчиво-пустым взглядом на миг поднял волну бесконтрольного страха из самой глубины затрепетавшего сознания. Дрожащие мысли хаотично смешивались между собой от непонимания его появления. Слишком быстро привела себя в стойку. Неосознанность механического движения выдала ее с головой. - Я… Не знаю, Саске-сама. Застывший взгляд Учихи прожигал, а ответ, совершенно точно, показался ему не исчерпывающим. Водоворот бушующих мыслей смешивался с остатками понимания того, что рука все еще приведена в положение защиты. Рука, которая последний раз билась только в Академии, а последние тринадцать лет занята тем, что исцеляет раненных в госпитале. - У тебя отточенное движение. Бесцеремонность и прямота били молотом по темени. Химавари опустила руку, чувствуя, что начинает контролировать волну испуга и смятения. Привычным движением почтительно поклонилась, попытавшись спрятав страх за плотной пеленой мнимого спокойствия. - Конохамару-сенсей когда-то учил меня ему, а ваше появление оказалось неожиданным. Добро пожаловать, Саске-сама. Этого недостаточно и она точно это знала. Учиха опытен и наблюдателен, об этом ее предупреждал еще Змей, прося остерегаться какого-либо контакта с ним. Поверить в то, что, даже талантливая девчонка, спустя столько лет прошедших с момента последней тренировки, может похвастаться подобной скоростью реакции – верилось с трудом. Химавари была готова рвать волосы на голове из-за своей беспечности и отрешенной погруженности в собственные мысли. Ее смятение от прямоты его вопросов не могло остаться незамеченным. - Хорошо, что вы пришли, сенсей! Радостный возглас Боруто разрезал напряжение пространства. Саске отвел взгляд. Позади сына Хината смотрела взглядом, полным удивления, который также неумело пыталась скрыть попытками успокоиться. Было ли ей когда-либо видеть саму себя в матери более отвратительно, чем сейчас? - Я пригласил сенсея разделить с нами сегодняшний ужин, раз он в Конохе. Забыл, правда, предупредить, но… Голос Боруто уносил за собой Учиху и мать. В звенящей тишине пустого коридора Химавари показалось, что она слышит оглушающий треск разломленной скорлупы. Череп разламывается по швам. - Что же. Учиха если и отложит, то ненадолго мысли о том, что ты успела предугадать его появление и, держа в правой – ведущей! – руке фонарь, выставить для боя левую. Амбидекстрия, как известно, распространена, но, все-таки, более в кругу АНБУ, тем более, если рука используется для ближнего боя. Фонарь не был отброшен, ты привычно и уверенно выставила свободную руку. Помнится, Боруто много лет добивался слаженности работы своей не ведущей руки. Учихе не предоставило сложности заметить отточенность и уверенность твоих движений. Такое может повторить только опытный шиноби, а не третьесортная ирьенин. Речь Змея лилась спокойствием и безмятежностью. Химавари крутила яблоко в руках с такой скоростью, что от быстроты движений могла стереть его шкуру. - Позже, когда мы сидели за столом, я думала начать есть левой рукой, но потом поняла, что это заметят мать и Боруто. В итоге вообще отказалась от еды, но, чайную чашу держала левой – не столь заметно для матери, но могло быть показательно для Учихи. Однако в тот вечер он больше не взглянул на меня. Змей раскатился снисходительным хохотом: - Совершенно чудесно! Но Учиха не был бы охотничий псом Конохи, если бы не понимал, что истина рождается вне контроля. Ты уже все ему продемонстрировала еще в тот момент, когда отступала вглубь коридора, почувствовав его приближение с крыши. Что еще нужно ищейке, что шестой год выискивает убийцу нукенинов, когда он внезапно видит такую острую отточенность чувств и движений? Первое время он не поймет, что происходящее твоих рук дело, но забыть такое вряд ли будет возможным. Хорошо, что ты не распахнула джооган! - Змей по-старчески тихо засмеялся. - Что-то с тобой не то в последнее время, Химавари-ко. Она накрыла ладонями лицо, со всей силы впившись в него ногтями. Боль немного отрезвила и прояснила чувства: - Все это моя вина. Я была слишком погружена в мысли и потому не успела обдумать свои действия. - К сожалению, беспокойство характера и некоторая рассеянность тебе достались от отца. Как и горделивое самолюбие, которое вы делите с Боруто ровно напополам. Но терзать себя этим более не стоит, нужно лишь обдумать наши действия. Все не так плохо, как может показаться. У тебя есть карты в руках. Раздраженно оторвав руки от лица, Химавари подалась вперед: - Какие карты могут находиться в моих руках? Мой джооган не превосходит доудзюцу Боруто, а справится с риннеганом Учихи я не способна, вне своего единства со вторым глазом джооган уступает ему… - Химавари-ко, остановись… - У меня не осталось сил, - она дрожаще улыбнулась. Тревожные мысли и мучительные страхи, что второй год разбивали сознание на куски, превратились в явь. – Для меня все кончено. Столько лет прошло, а мне недоступен даже джооган Боруто, что говорить о риннегане Учихи. Змей ответил звенящим молчанием. Прерывисто вдохнув, Химавари стала опускать обратно на спину кресла, когда поняла, что трубка, которую Хаккуджа сеннин только что раскуривал, летит в нее. Успев увернуться, она краем глаза увидела, как кресло отлетело к дальней стене зала, а испуганные возгласы молчаливых слуг слились в единый шелестящий унисон. Химавари замерла. - Что риннеган! – Змей закричал, от избытка хлынувших эмоций подавшись вперед и соскользнул со своего трона. В слепом ужасе слуги шарахнулись в разные угля зала, стараясь как можно быстрее выбежать в двери – Что он значит, когда ты – порождение риннегана и бьякугана! Что он значит, когда ты хранишь в своем глазу новую, более совершенную форму! И что он может значить, когда ты, воссоединив в себе оба джоогана, образуешь новое – чудовищное - доудзюцу! Что значат твои детские страхи и сомнения, когда тебе суждено стать богом! Что может значить твоя истерзанная гневом и одиночеством душа, когда тебе была дарована такая мощь! Я помог тебе пробудить джооган! Я узнал, что его истинная сила в единстве обоих глаз! Не смей тратить время на свои тревоги и стенания! Если еще хотя бы единый раз ты позволишь себе породить сомнения – я тебя убью. Последнюю фразу Мудрец уже не прокричал, сумев выровнять голос. В зале осталась только она, оглушенная произошедшим, да Хаккуджа Сеннин. Наступившая тишина надавила плитой. Он дышал глубоко, свернувшись на троне в кольца. Испуганной тенью промелькнул слуга, что поднес новую трубку, и поспешил скорее покинуть помещение. - Страх – это нормальное состояние. – Густой дым окутал половину Зала. - Не боится только сумасшедший. Но мне презрительно видеть бесхребетность, в которой ты уподобляешься своей матери. Ты поставила все на кон много лет назад, когда я принял тебя в ученики. Ты попросила о помощи, и я превратил твой гнев в потенциал, а страх – в силу. Разбираться с бурями твоей души никто не будет, пусть ты и всего лишь одинокий ребенок. Я и без того дал тебе слишком много. Ты либо терпишь, либо обращаешься в ничто. Химавари оставалась безмолвной. Зал тонул в дыму и ее ненависти к самой себе. - Что вы решили, Химавари-ко? Гарага в своей нелюбимой уменьшенной форме скользнул по плечу вверх. Она не сбавила шаг, но немного изменила положении руки, чтобы ему было удобнее расположиться. Ночь торжествовала в своей власти холодом и промозглой сыростью, с плотной листвы спящего леса иногда рушились ледяные капли. Гарага обвил шею плотными кольцами, не отказав себе в удовольствии насладиться ее теплом. - Что Аода будет следить за Учихой и докладывать, будет ли он что-то делать с имеющейся информацией. Заинтересуется он мной или нет – это уже неважно, права на риск нет. Мудрец-сама займется им, пока я разыщу Орочимару. - Орочимару? Зачем вам понадобился этот старый проходимец? – Гарага постарался придать интонации как можно больше презрительности. Химавари хотела пожать плечами, но спешно спохватилась и только задумчиво покачала головой. - Он считает, что это последний нукенин, с которым я должна встретиться перед тем, как вступлю в бой с Боруто. Змей длительное время молчал, после чего осторожно бросил: - Бессмыслица какая-то. Химавари только плотнее запахнулась в походный плащ, вновь вернувшись к мыслям о том, с какой целью Мудрец удаляет ее от Деревни. - Меня не будет какое-то время, мама. Это необходимо, я должна отвлечься от работы в госпитале, в последнее время поток моей чакры уменьшился и я перестаю справляться со своими обязанностями. Я попытаюсь разыскать Кацую-саму. Отвратительно блеклые глаза Хинаты блеснули в полумраке комнаты матовым отблеском. - Ты уверена, Химавари? Столько раз пыталась, если не получается с призывом, то, может, и искать больше не стоит? - Химавари обернулась от распахнутого рюкзака к матери. Та стояла у дверей в привычно-неуверенной позе, прижав сжатые кулаки к груди. В цветастом фартуке поверх домашнего платья, с ложкой, босая – расточительница бесценного генетического материала варила мисо в мнимой идиллии своего богом забытого дома. Какая она с Учихой Саске? - Дождись хотя бы возвращения Боруто… Его имя болезненно обожгло внутренности. Химавари коротко подняла взгляд на мать, отбросив в сторону мысли о том, что это, возможно, последнее мгновение в жизни, когда у нее есть семья. А у Хинаты - сын или дочь.