На черной земле под розовым небом

— Ты лгунья, Хинамори. — сухо говорил ей в лицо Тоширо, старательно игнорируя вязкую, тяжелую горечь, которая холодным пеплом осела на его языке. По пальцам проходит короткий прохладный разряд, а в груди что-то клокочет и сжимается до боли, до скрипящих ребер.  Улыбающаяся до этого Хинамори вздрагивает, распахивает свои глубокие карие глаза и смотрит, смотрит на совершенно грустного Тоширо, у которого в глазах — безграничная бирюзовая тоска с налетом серебристой обреченности. Эти глаза смотрят в душу, окрашивают сердце Хинамори в цвет невыносимой грусти и глухой безысходности, которые она так боялась почувствовать снова.  Тоширо все понимает, правда. Он понимает, потому что он знает Хинамори с глубокого детства, когда она еще носила глупые короткие хвостики и мечтала когда-нибудь взять в руки собственный зампакто. Тоширо знает и понимает, но в очередной раз ложь принять не может — она встает поперек горла, мешает дышать; Тоширо ею давится, и молчать, молчать уже не получается.   — Что ты такое говоришь, Широ-тян? — спрашивает напряженно Хинамори, все еще пытаясь держать на лице свою привычную улыбку. Сейчас она кажется картонной, вырезанной со старых блеклых фотографий — не настоящей, не живой. Тоширо это тоже видит и тоже понимает.   — Ты лгунья, Хинамори. — покорно повторяет Тоширо, опускает взгляд в пол и через секунду вовсе закрывает глаза. Смотреть на Хинамори — поломанную, серую и отчаявшуюся — ему больно, почти физически больно. От этого пальцы на руках сводит короткой, болезненной судорогой, скручивает суставы и будто ломает кости.  Потому он позволяет себе закрыть глаза, вспомнить чужую яркую, живую улыбку и снова окунуться в реальность, которая оглушала, била наотмашь.  Реальность, которую Тоширо сейчас не выносил, почти ненавидел.  А Хинамори смотрит на него и старательно делает вид, что она не понимает, о чем он; старательно делает вид, что она не лжет. Тоширо видит это и тяжело вздыхает, потому что он снова читает между строк, снова понимает слишком много, понимает даже то, что Хинамори вовсе не хочет ему объяснять. Наверное, такова его судьба — судьба юного гения, видящего гораздо больше многих взрослых.  Сейчас это кажется вовсе не священным благословением кого-то свыше — сейчас это больше похоже на отравляющее проклятие, которое растекается по венам Тоширо вместе с кровью, бежит по венам и жжет все его естество. От этого хочется вспороть себе руку и выпустить все ядовитое благословение, чтобы в Тоширо его больше не осталось. Потому что Тоширо сейчас как никогда хочется верить чужой лжи.  Но он не может. На этот раз он уже не может молчать, потому что ложь Хинамори — слишком обжигающе болезненна. От нее в груди что-то сжимается и невыносимо жжется холодом, который Тоширо впервые вовсе не успокаивает.   — Хватит меня называть этим глупым прозвищем! — совсем по-детски агрессивно и обиженно ворчит на Хинамори совсем еще юный Тоширо, который сверлит подругу слишком тяжелым для ребенка взглядом и жадно вгрызается в свой кусок арбуза, который пускает по мальчишеским рукам липкий сок и блестит в свете закатного солнца сочной яркой мякотью.  Сидящая рядом Хинамори смеется тепло и светло, и выглядит она вся — совсем как солнце, и Тоширо думает, как бы ему не ослепуть. Хинамори треплет Тоширо по волосам, водит своей миниатюрной девичьей ладошкой по белесым космам мальчишки и смотрит весело, щемяще ласково.   — Когда поступишь в ту же Академию, что и я, тогда и перестану называть тебя «Широ-тян». — пообещала она, и в ее совершенно честных, теплых карих глазах промелькнула веселая искра, которую маленький Тоширо заметил краем глаза и мысленно отметил для себя: нет, она никогда не перестанет его так называть, даже если он и поступит, и закончит эту чертову Академию шинигами. Да даже если у него звание будет выше, он навсегда для Хинамори останется «милым Широ-тяном». И Тоширо не совсем понимает, как ему стоит реагировать на такое лукавство со стороны Хинамори.    — Я вовсе не вру, Широ-тян! — горячо уверяет его Хинамори, а в ее взгляде мелькает нечто отдаленно напоминающее обиду — детскую совсем — и нотку разочарования. Тоширо не знает из-за чего именно: из-за того ли, что он не верит ее словам и принял их за ложь, или из-за того, что он ее раскусил.  Честно — Тоширо не хочет знать, не хочет разбираться, потому что разочаровываться больше уже не хочется. Разочароваться в Хинамори для Тоширо означает то же, что и отречение от их общего детства, от их общения, от всей той части жизни, что они провели вместе. Тоширо это отчаянно не хочет признавать, потому что эти воспоминания он любил чуть ли не больше всего на свете. Но врать себе казалось уже непозволительным.  Тоширо знал правду, но ему очень бы не хотелось услышать ее из уст Хинамори. Это, наверное, его раздавило бы, и дело вовсе не в том, кто это говорил. Дело было в банальном подтверждении.   — Врешь. — хмуро, тяжело обрывает Хинамори чужой, прохладный тон с намеком на обреченность и понимание. Его голос не дрожит, как Тоширо боялся, он абсолютно ровен, спокоен и непозволительно для ситуации холоден. По спине морозной волной разбегаются неприятные мурашки, которые идут по коже точно круги по воде от брошенного камня. Это похоже на болезненный озноб, хотя думать об этом вовсе не хочется.  Вообще находиться сейчас тут, на крыше бараков, Тоширо не хочется настолько, что он готов сбежать куда угодно, лишь бы подальше от тяжелой атмосферы и отвратительного, абсолютно точно отвратительного разговора, который с каждым новым словом сильнее въедался в память. Который с каждой секундой все четче отпечатывался на сетчатке глаза, почти горел под веками и уже, уже жег все воспаленное и уставшее сознание. Хотелось это прекратить, но Тоширо не мог — он мог только слушать и говорить правду.  Потому что Тоширо не любил недосказанности, оборванные на середине разговоры и терпеть не мог быть не-честным с собой и дорогими ему людьми.  Хоть от правды им и будет больно.  Тоширо внимательно осмотрел свой новый хаори, который ему нужно было надеть со дня на день во время официальной церемонии становления Капитаном. Он честно не любил этот официоз и хотел покончить с этим побыстрее, чтобы разобрать, наконец, бумаги, что валялись на капитанском столе и примерить, наконец, хаори с гордой цифрой Десять на спине — Тоширо еще был ребенком, каким бы взрослым ему не хотелось казаться в глазах остальных, и это он считал серьезным упущением.  Капитанам, вроде, по статусу не положено быть нетерпеливыми детьми. Тоширо никогда бы не сказал, что терпение у него имеет крайне небольшие запасы, но тот факт, что он ребенок — как минимум, с учетом возраста — отрицать было глупо. Вот станет полноценным капитаном, и тогда уже можно будет с гордостью сказать, что он взрослый, что он стоит на одной ступени с другими и что с ним считаются. Так что в свои последние дни, проведенные в отряде на правах обычного третьего офицера, Тоширо мог побыть немного нетерпеливым? Вроде, это было простительно.   — Широ-тян, — стучат в двери капитанского — совсем скоро, его — кабинета, и, не дождавшись разрешения, приоткрываю дверь. Хинамори, стоящая на пороге — яркая, ослепляюще яркая, пышущая почти детским восторженным счастьем и немного — неуместной гордостью. В руках у нее небольшая коробочка, обмотанная смешной цветной бумагой с морозным зимним узором и обвязанная яркой голубой ленточкой, которая озорно закручивалась и вилась к концам, совсем как какие детские кудряшки. Сравнение самому Тоширо вдруг показалось детским и смешным, совсем не подобающим для его статуса будущего капитана.  — А я сладости принесла, — говорит весело Хинамори, сверкая, совсем как звезда на ночном небе. Тоширо невольно залюбовался ей на секунду. На всего лишь секунду — ему ведь позволительно? — Отпразднуем твое повышение до капитана? Ты даже меня ведь обогнал!..  Хинамори ставит коробочку с ракуганом на стол, улыбается до боли в скулах и говорит, как она горда Тоширо, говорит о том, что она верила в него и что знала, что он точно опередит ее.  И Тоширо вдруг ясно видит и понимает, что, нет, это не правда — Хинамори хотела стать капитаном раньше. Эта простая истина вдруг обжигает, совсем как недавно заваренный чай и неприятным осадком остается в воздухе, покалывая нервные окончания и оставляя после себя странное ощущение недосказанности. Тоширо неожиданно понимает — это ему знакомо. Такое уже было.  Но он ничего не скажет — улыбнется только, кивнет задумчиво, распакует коробочку с ракуганом и будет пить чай вместе с Хинамори, которая продолжит говорить и немного — привирать.   Между ними, во всем окружающем пространстве висит напряженная тишина, которая, как патока, обволакивает, мешает думать и понимать. Тишина звенит тревожным колокольчиком, бьет по ушам и тяжелой ношей ложится на плечи совсем юного Тоширо, у которого на плечах и так слишком много. Вся природа молчит вместе с ними — даже птиц не слышно. Ничто не хочет мешать, видимо, их разговору, хотя Тоширо, Тоширо как никогда сильно хочется, чтобы случилось хоть что-нибудь — появился пустой, срочное собрание капитанов или просто холодный ветерок, который отогнал бы эту отвратительную тяжесть.  Но не происходит ничего.  Хинамори, стоящая напротив него на небольшом пустом пространстве на крыше одного из бараков отряда, пожимает губы и смотрит своими огромными, пронзительными глазами, в которых отражается пламенеющий закат и тонкий, слишком яркий серп луны. Тоширо бы раньше, наверное, любовался этим. Раньше — да, сейчас же это кажется ему непозволительным. Он смотрит прямо в глаза Хинамори, но не видит там ничего, кроме обреченной обиды с, возможно, намеком на какую-то боль.  Тоширо в полной мере понимает ее, потому что осознает — у него, наверное, глаза такие же. Разве что вместо обиды — всепоглощающая тоска, которая грызет его сердце, царапает ребра изнутри, стараясь их, наверное, сломать. Наверное, он выглядит сейчас не лучшим образом; совсем не так, как подобает капитану.   — Почему ты так говоришь, Широ-тян?.. — тихо, на грани с сорванным шепотом спрашивает Хинамори, прижимая тонкие ручки с птичьими запястьями к груди и смотрит, смотрит на Тоширо, который, кажется, вздыхает тяжело и отводит взгляд в сторону, глядя на полыхающий красным с рыжими всплохами закат.  Хинамори ничего не понимает. Обида и непонимание тихонько плещутся где-то в груди, оставляя после себя неприятную пустоту и непривычную прохладу. Хинамори — всегда теплая, в душе которой горит яркий огонек — ежится от этого странного ощущения, потому что ей почти холодно.  Совсем как от Хьеринмару.   — Потому что я вижу правду. — тихо говорит Тоширо, не решаясь, видимо, снова посмотреть в глаза Хинамори, которую словно ударом прошибает. Чужие слова набатом звенят в голове, отражаясь от черепной коробки и, словно каучуковый мячик, лихорадочно скитаясь в совсем слабом девичьем сознании. Это до ужаса странно, думает Хинамори, прислушиваясь к своим ощущениям и поджимая тонкие, искусанные губы. Она чувствует себя очень и очень странно.   — Ты в порядке, Хинамори? — обеспокоенно спрашивает у нее Тоширо, взволнованно глядя прямо на бледное, прямо как его волосы, лицо Хинамори, которая сидит на черепице казарм ее родного отряда и чуть покачивается из стороны в сторону, совсем как тонкая ветвь бамбука, завлеченная в дикую пляску ветра. Хинамори поворачивается в его сторону, улыбается устало и измученно, так, как не улыбалась до этого никогда. От этой улыбки у Тоширо что-то в груди сжимается, скручивается в тугой комок, который не дает ему вздохнуть во всю силу легких.   — Да, Широ-тян, — тихим, надломленным шепотом говорит Хинамори, потому что на большее не способна сейчас — ее голосовые связки саднят и горят. Она хочет выглядеть привычно яркой и по-домашнему теплой, но она не может — чужой побег вытянула из нее все, что должно было оставаться с Хинамори.  Хинамори честно хочет быть в порядке, но тело кричит от каждого неловкого движения, а в разуме до сих пор лихорадочно бьется «зачем-зачем-зачем». Хинамори это, определенно не нужно, и Тоширо, Тоширо тоже. Тобиумэ странно молчит и не откликается, даже когда Хинамори спрашивает у нее мысленно, правильно ли она делает.   — Точно? — недоверчиво переспрашивает Тоширо, садясь рядом с Хинамори и глядя туда же, куда и она недавно — на закат, окрашивающий Сейрейтей в яркий алый. Ассоциации у обоих не самые лучшие, потому говорить о красоте сейчас — глупо и больно.   — Конечно, — улыбается Хинамори, сложив руки на коленях и глядя прямо на свои ладони. — Я просто все еще чувствую легкую слабость, а так со мной все в порядке!  Тоширо чуть поджимает губы и опускает взгляд. Он видит, как Хинамори трясет; он почти слышит ее отчаянные мысли, которые пульсируют болью в висках Тоширо и давят на сознание. Тоширо не знает, почему Хинамори врет ему сейчас — хочет ли казаться сильней того, что уже есть, или не хочет беспокоить своего «маленького Широ-тяна». Тоширо не обидно, он просто понимает.   — Если захочешь поговорить, я всегда рядом. — просто говорит он и нерешительно приобнимает Хинамори за плечи, стараясь поддержать хотя бы так. А когда она будет готова, она же скажет ему о том, что она вовсе не в порядке, правильно?    — А может ты ошибаешься? — говорит Хинамори отчаянно, видя то, как Тоширо, ее маленький Широ-тян, поворачивается к ней спиной и собирается уйти. Она хочет протянуть руку, схватить того за ткань хаори и дернуть на себя, чтобы он никуда не ушел, обьяснил и поверил. — Я бы никогда не стала врать тебе, Широ-тян!  Она говорит горячо, громко и совершенно правдиво. Если бы Тоширо не знал, что это — тоже неправда, он бы поверил. Но Хинамори не повезло — Тоширо видит слишком много и понимает тоже, тоже слишком много. Тоширо знает ее настолько давно, что он может сходу назвать минимум три еще ее лжи, которые четким темным отпечатком легли на его память, словно выжженные.  Тоширо не знает что говорить, потому что Хинамори вряд ли сейчас его послушает, и это кажется чертовски грустным. Вообще вся ситуация для Тоширо — чертовски грустная и неправильная, потому что такого быть не должно.   — Ты сама в это веришь? — тоскливо, слишком тихо отвечает вопросом на вопрос Тоширо, даже не повернувшись. Он твердо смотрит перед собой, потому что он не может себе позволить иного, потому что ситуация для него — абсурдная и неправильная, и нерешительным быть ему непозволительно. Потому что он точно знает — он прав.  Хинамори молчит, прижимает ладошки к себе ближе и смотрит на удаляющуюся спину Тоширо, которому находиться тут — невыносимо больно. Хинамори молчит, потому что отвечать ей нечего — она сама уже ничего не понимает, не знает. Она не хочет думать о том, что Тоширо, возможно, прав.  А Тоширо спрыгивает с крыши казарм, мягко приземляясь на выложенную каменной плитой землю, и поспешно уходит на территорию своего отряда. Он чувствует смятение Хинамори, которое бьет его в спину, совсем как обжигающе горячий ветер; почти видит, как она снова садится на крышу и, вероятно, пытается разобраться в себе и в словах Тоширо.  И Тоширо с горечью понимает — Хинамори уже сама начала постепенно верить в собственную ложь.   — Знаешь, Широ-тян, я люблю тебя. — чуть смущенно говорит Хинамори, а в глазах у нее отражается рыжеющее небо и тонкий, слишком яркий для вечера, серп луны. Она не смотрит на Тоширо, ее руки все так же лежат на коленях, и Тоширо мог бы решить, что ему послышалось, что он слишком устал и ему уже пора отдохнуть, чтобы избавиться от галлюцинаций. Но разум не позволяет.  Все внутри Тоширо трепещет, дрожит и кричит о том, что ощущение, накрывшее его с головой, точно ледяная волна, знакомо ему. Что это, черт его подери, происходит опять. Смысл фразы читается в воздухе, в пестром ярком румянце Хинамори, и поверить в это Тоширо не может.     Тоширо точно знает, что это — ложь. Он знает, что Хинамори любит его не так, как она говорит — не в том мысле. Как сестра брата — да, определенно да, никакой другой любви между ними быть не могло. Просто потому, что Тоширо точно знает — Хинамори любила Айзена, который предал весь Готэй, предал ее тоже, и вместе с Хоугиоку из Сейрейтея забрал ту часть сердца Хинамори, в которой теплилось такое светлое чувство.  И сейчас слышать подобные слова, уже зная все, Тоширо было до дрожи больно. И молчать, молчать он не может.   — Ты лгунья, Хинамори.