Your Latest Trick

— Ну что, дамы и господа, делаем ставки, как сильно разнесёт нас пресса на этот раз? — Роджер щурится сквозь очки и тянется за бутылкой. Ребята за столом поддакивают и наполняют бокалы своим спутницам. Ты сидишь напротив, улыбаясь каким-то своим мыслям, пока гости не взывают к твоему хозяйскому инстинкту. Наполняешь мой бокал до краёв, кривя губы в кислой ухмылке. Почему-то вечеринку по случаю выхода альбома решили провести в нашей квартире. Впереди маячили интервью и грандиозные шоу, а значит и продолжительные гастроли, когда будет уже не до посиделок в кругу близких. Ничего против не имею, только вот ты делаешь вид, будто всё нормально, и от твоей плохой игры меня передёргивает.       Мы толком не разговариваем уже десять дней. Именно столько прошло с момента, когда мне в руки попала паршивая газетёнка, на первой полосе которой ты был в объятиях пышнотелой модели. Дома вещдок после разборок сразу отправился в мусорное ведро. Но каждый киоск будто считает своим долгом напомнить мне, что я никудышная супруга, светя из витрин твоим довольным лицом. Возможно ты и думаешь, что женат на законченной идиотке, но попытки оправдаться выглядели жалко и малоправдоподобно. На воре и шапка горит. А лицо у тебя пылало таким румянцем, что можно было вовсе ничего не говорить. Если бы это был единичный случай — так, оплошность — я бы простила. Но на фото ты даже не пытался выглядеть уязвленным или растерянным. Будто я не знаю, что они толпами гоняются за твоими длинными ногами.       В кругу друзей ты позволяешь себе быть самим собой. Смеешься и как ни в чем не бывало отшучиваешься на каверзные вопросы. Фредди произносит звучный тост на удачу альбома, и все подрываются с мест, чокаясь и поздравляя друг друга. Джон чмокает Мэри в щёку, Вероника обнимает Роджера, Фредди выпивает до дна шампанское и стискивает тебя несмотря на протесты. С хохотом освободившись из лап друга, направляешься ко мне. Твоя гладко выбритая щека скользит по моей, пока губы на секунду не встречаются. Это происходит так быстро, что я даже не успеваю распробовать виски, что ты лениво цедишь целый вечер. Отстраняешься, подарив мне лишь тень улыбки, и возвращаешься в гущу празднества.       Гости расходятся ближе к полуночи. Мы молча убираем последствия торжества. Если так пойдет и дальше, мы вовсе перестанем смотреть друг другу в глаза. Но ты не спешишь делать первый шаг. А подталкивать тебя — только лишний раз расстраиваться. К тому же мне есть, чем себя занять: горой посуды в раковине, например. Открываю кран и беру в руки первую тарелку, как твои руки обвивают меня за талию. Перед глазами явно всплывает картинка: полуголая девица, твои пальцы на ниточке её белья и до одури горящий взгляд, пожирающий сантиметры обнаженного тела. И сейчас эти же пальцы так невинно поглаживают меня сквозь платье.  — Что, всех поклонниц перетрогал, можно и про жену вспомнить?       Участки, где только что лежали руки, обдаёт холодом. Резко поворачиваюсь, приготовившись держать оборону. Виски в твоих глазах постепенно испаряется, и кадык дергается, когда выдавливаешь едкое:  — Вот как ты заговорила? Так может мне уйти, раз тебе настолько противно моё присутствие?       Сжимаю мокрые руки в кулаки, но твой затылок уже мелькает в дверном проёме. За шумом воды хлопок дверью едва различим. Посуду домываю уже на автомате, и лишь когда не остаётся практически ничего, внезапная слабость в руках обрушивает кружку на край раковины. Зелёные осколки выдают в ней твою любимую, и я открываю воду посильнее, чтобы не разбудить Джимми вырвавшимся криком отчаяния.       Когда следующим вечером ты не приходишь, я стараюсь лечь пораньше, отвлечь себя книгой. Но соседняя подушка пахнет одеколоном, и я до крови закусываю губы. Следующие несколько ночей засыпаю возле телефона на случай, если ты позвонишь. Но тишина в квартире нарушается лишь детским плачем. Мне неудобно беспокоить твоих друзей, чтобы узнать, не остался ли ты у них на ночь — не хочу слышать их вопросы и фальшивые утешения. Слава Богу, Джимми ещё слишком маленький, и ему не надо объяснять, почему папы нет дома, а мама третью ночь подряд рыдает в подушку.       Ты возвращаешься на пятый день. Ключ со скрипом поворачивается в замочной скважине, и вот ты уже стоишь на пороге, немного уставший и небритый. Смотришь на меня, словно пришёл не домой, а ошибся дверью и боишься показаться идиотом. Комок в горле душит, но ты наконец произносишь тихое:  — Привет.       От звука твоего голоса хочется лезть на стены. Долго стоим молча и смотрим друг на друга словно незнакомцы. Так глупо!  — Я пройду?       Киваю, поджав губы. Снимаешь обувь, нарочито аккуратно вешаешь куртку. Проходишь в комнату, наградив меня легким веянием своего одеколона.  — Ты за вещами?       Голос дрожит, будто меня трясут. К отчаянию в твоём взгляде примешивается страх. Сейчас ты кивнёшь головой, соберешь вещи и уйдёшь. Приоткрываешь губы, и я уже вижу, как с них срывается сухое «да». Сама виновата. Дура, дура, дура! Горячая слезинка достигает рта так быстро, что я не успеваю её смахнуть. Закрываю глаза, чтобы не видеть, как ты достаешь из шкафа сумки. Но вместо скрипа дверей слышу:  — Господи, какой же я мудак…       Твои руки смыкаются на моих плечах, и я уже не сдерживаюсь, всхлипываю в голос. Ты гладишь меня по спине, помогая восстановить дыхание.  — Прости, я не должна была тогда… так, — запинаюсь, проглатывая последние слезинки, — но оно так долго копилось, и я… — Нет, — звучит довольно жёстко, — мы должны обсудить это, но не сейчас и даже не в ближайшую неделю. Нам обоим следует подготовиться к такому разговору. А пока сделаем вид, что ничего не произошло.       Твои слова неприятно цепляются к одежде и волосам. Напряжение всё ещё не исчезло из комнаты. Даже когда ты усаживаешь меня на колени, придерживая за талию, я все ещё думаю о том, сколько женщин сидело вот так же, не в силах устоять перед твоим обаянием. Ты гладишь мои руки, шепчешь:  — Расслабься, пожалуйста.       Прижимаешься горбинкой носа к моей щеке, щекочешь лицо волосами, и все обиды как будто меркнут. Хочешь поцеловать и прикусываешь мою нижнюю губу, словно доказывая, что я ошибаюсь. На моём месте так реалистично возникает какая-то развязная девица, что я вздрагиваю. Замираешь и болезненно сглатываешь. Твои глаза сейчас похожи на два зелёных озера, в которых плещется вина.  — Знаю, я ужасный муж, но я не могу так. Я люблю тебя, но если ты мне не доверяешь, я вынужден буду снова уйти.       Ты понимаешь гораздо больше, чем мне бы хотелось. Ждёшь, испытывая меня взглядом, пока я не сдаюсь. Прижимаюсь лицом к твоему колючему подбородку. Стараюсь убедить себя, что ты всё такой же, как и прежде. Такой же родной, с бархатным голосом и тонкими искусными пальцами. С мягкими губами, которыми ты так молебно приоткрываешь мои. Я вспоминаю, как раньше, укрывшись в каком-нибудь тихом местечке, мы так же целовались. Всё, как раньше. Только сейчас на тебе печать тысяч глаз и рук, с которой мне всё труднее смириться.       Расстегиваешь рубашку, плавно поддевая длинными ногтями пуговицы. Безумно эстетично. Вечно бы смотрела на то, как ты раздеваешься. Кладу ладони на твою тяжело вздымающуюся грудь, пока ты неспешно развязываешь пояс моего халата. Невольно подаюсь навстречу губам, оставляющим невесомые следы на моей шее. Щетина колючим зверьком покусывает кожу. В животе всё сжимается в тугой ноющий комок, особенно когда шершавые подушечки пальцев как бы невзначай скользят всё ниже. Захлебываюсь воздухом, поэтому твой шёпот доходит не сразу. Лишь когда горячие губы касаются моего уха, я различаю:  — Давай заведем второго ребёнка.       Я замираю. Твои пальцы сцепляются в замок на моей пояснице, не давая возможности увернуться. Смысл сказанного доходит до меня непростительно долго.  — Ты уверен? Мне кажется, сейчас не самое подходящее время…  — Я много думал. Это нужно нам обоим.       Ты хочешь сказать что-то ещё, но поджимаешь губы и выжидающе глядишь мне в глаза. Не решаюсь ответить: это ведь не та тема, которую можно так легкомысленно отпустить. Радужка твоих глаз от волнения стала тёмно-болотной. Тебе тоже страшно. Страшно, что ещё немного, и совсем потеряешь голову, не сможешь выпутаться из славы и поклонения. Ведь ты понимаешь, что сделал мне больно, но не можешь остановиться. Но почему это нужно мне? Я не готова вновь проходить через это всё одна — тебя ведь все время нет дома. К тому же тело только недавно окончательно пришло в форму, прошли круги под глазами от недосыпа…  — Чтобы ты перестала вздрагивать от моих прикосновений, — мягко снимаешь вопрос с моих губ, привлекая к себе. Так мы и сидим, тихонько обнявшись. Совсем рядом с моей щекой бьётся сердце и вздымаются торчащие рёбра. Минуты тянутся резиной, но я наконец нахожу силы разлепить уста.  — Дай мне время подумать, — шепчу прежде, чем на мои плечи обрушивается шквал поцелуев. Твоя ладонь мягко сжимает мою грудь, и я действительно вздрагиваю, когда вторая следует её примеру.       Под лопатками оказывается мягкая бахрома подушки. Она как будто впитывает силы, оставляя меня лениво наблюдать за тобой. Как ты снимаешь брюки, пристраиваешься рядом. Как приоткрываешь рот, шумно выдыхая и открывая вид на дразнящие клыки. Сколько неловких фантазий они породили в свое время! Тогда я даже в мечтах с трудом могла представить, что когда-то смогу, лишь немного прогнувшись, провести по ним языком. Не удерживаешь довольный стон. Проходишь пальцами по моим бёдрам, осторожно разводя их в стороны. Поглаживаю твою напряженную спину, отвечая на очередной поцелуй; ты прикрываешь глаза, покрытые поволокой блаженства.       Твое лицо совсем близко — я неустанно любуюсь выверенностью его черт. Как бы ты ни пытался скрыть свою джентльменскую натуру за ликом рок-звезды, она всё равно лезет наружу. Во всём. В плавности движений, сдержанности стонов, контроле ритма. Даже засосы ты умудряешься ставить с аристократической изящностью. Внутренний голос ехидно замечает: «С ними он тоже так». Ну почему всё так? Почему я вечно должна чувствовать себя жертвой? Зажмуриваюсь что есть сил, только бы не слышать. Твой обеспокоенный тон выхватывает меня из наплыва терзаний.  — Тебе больно? Прости, малыш. Вот так, сейчас.       Ты меняешь позу, увлекая меня за собой. Прижимаешься губами к моему виску, шепчешь что-то неразборчиво-ласковое. Голос срывается, но фразы с музыкальной точностью попадают в ритм. «Девочка моя». Звучит так диковинно, интимно-тихо, на ушко. И следом «люблю» — горячим языком по губам, «тебя» — перекатываясь по ключицам. Мне остаётся только цепляться за твои волосы, догадываясь, что за слова ты так тщательно выводишь, спускаясь ниже.       От тяжести твоего тела так одновременно горько и сладко, как от коньяка с шоколадом. Меня мутит от этой смеси, и я стараюсь раствориться в твоих словах, лишь бы не думать. Впрочем скоро мыслям не остаётся места. Твои руки лихорадочно сминают моё тело, превращая дыхание в череду сладостных возгласов. От такого напора бросает в жар. Покрытые испариной ладони скользят по коже, и я отрываюсь, отдаваясь тебе без остатка. Поэтому когда через несколько минут ты откидываешься на спинку дивана, становится холодно и пусто. По-хозяйски устраиваешь руку на моём бедре, придвигая ближе и согревая. Утыкаюсь в твою грудь, зарываюсь носом в редкие волоски.  — Я боялась, что ты не придёшь.  — Муж у тебя, конечно, мерзавец, но не до такой степени, — почти смеешься, но вдруг становишься серьёзным. — Мне понадобилось время, чтобы всё осмыслить. Прости, я иногда сам себе противен. Конечно, я могу сейчас пуститься в объяснения, но ты же вряд ли захочешь их слушать?       Собираюсь ответить, но осекаюсь. Когда ты смотришь вот так — серьёзно и нежно одновременно — у меня подкашиваются колени. Ты всё-таки неисправимый романтик. А я — неисправимая влюбленная дурочка.  — Если это будет мальчик, то пусть он будет похож на тебя, — срывается с моих губ. Которые ты через секунду благодарно накрываешь своими.