Ниган не знает.

      Нет, сначала приходит не Рик, следуя неписанному правилу; сначала приходит Карл. Всегда один, всегда ночью. Как именно это началось, Ниган уже и не помнит, вроде бы сначала пацан просто хотел вышибить ему мозги; видимо, в приверженности к цивилизации яблочко далеко укатилось от яблони. Карл целится ему в голову и смотрит с такой ненавистью, что, будь взгляд кислотой, от Нигана бы пара пломб осталась, но так и не стреляет. Похоже, что отца он слушает, даже поперёк своих хотелок, о чём Ниган и сказал, тут же заметив в лице парня какой-то странный отклик. Ну да, ну да. Отцы и дети! Апокалипсис там или другая херня, но старые тёрки никуда не делись.       — Слушай, пацан, отец у тебя крутой мужик, и я за этой решёткой — живое тому доказательство, потому что я, блядь, невъебенно крутой мужик, и, чтобы посадить меня в эту клетку, надо быть… Уловил, да? Я помню, ты не тупой, так, может, стоит послушать своего крутого отца? Может, он и дельные вещи иногда говорит?       Той ночью Карл его не убивает, как и следующей, и следующей. Они просто говорят, и это оказывается неожиданно круто — пацанчик колючий, но вовсе не тупой и никогда не забывает об осторожности: не подходит близко к решётке, всегда при оружии. Это вызывает уважение. Рик хорошо потрудился, если смог воспитать правильного пацана в непростых условиях, да ещё когда у него на шее устроилась кучка ни к чему не приспособленных слабаков, до сих пор верящих в демократию и конституцию, упокой Господи её бумажную душу.       А потом Ниган замечает, как Карл держит голову, как поправляет волосы, проверяя, надёжно ли они закрывают шрамы, изуродовавшие лицо, и понимает, что тоже внёс свой вклад в его воспитание, и увиденное вовсе не радует. С чувством юмора у парня, как и у его отца, не особо хорошо, и тогдашние мужицкие подколы над дырой вместо глаза пацан принял слишком близко к сердцу. Нигану это не нравится, не нравится, что такой неглупый и смелый парень, как Карл, ведёт себя как типичный подросток, замазывающий прыщи у зеркала. Нехорошо это, собственный проёб надо исправлять, и Ниган не откладывает дело в долгий ящик. На следующую же ночь, после обязательного, как здрасьте, обещания убить-отомстить-заставить пожалеть, от которых Ниган отмахивается, он говорит:       — Думаешь, если уберёшь свечу от лица и завесишь волосами, все забудут, что у тебя здоровенное дупло вместо глаза?       Карл умолкает мгновенно, словно кто-то жестокий в металлической шипастой перчатке запечатал ему рот с размаха, и Ниган видит, как на мгновение под жёстким лицом юноши — юноши, умеющего убивать и выживать, юноши, знающего, что такое жертвовать собой и другими, — проступает лицо ребёнка, которого сверстники травят на детской площадке. Он-то таких лиц повидал немало. Карл справляется с собой быстро, прячет боль и обиду, словно стирает рисунок на песке, но Ниган не умолкает.       — Брось, пацан, все знают, что у тебя там, под кудряшками, так может хватит разыгрывать из себя Рапунцель? Но подумай сам… Вот нравится тебе какая-нибудь цыпочка… такая, чтоб… — Он руками рисует в воздухе фигуру предполагаемой цыпочки, схожую то ли с палеозойской Венерой, то ли с гитарой.       — Глаза у неё, сись… в смысле улыбка… и крутая она до невозможности, любого ходячего порвёт на подходе, и тебя любит. Любит… — Прутья решётка охлаждают почему-то горящее лицо. — И прощает. Знает, какой ты мудак, но всё равно прощает, потому что любит…       Ниган трясёт головой, отбрасывая ненужное, лишнее, тем более что Карл слушает с явным интересом, видно, как под шляпой крутятся винтики и шестерёнки.       — Так вот, неужто ты бы её бросил или любить стал меньше из-за покоцанной мордашки? Или какой-то там шрам помешал бы тебе затащить эту шикарную цыпочку на заднее сиденье папкиной тачки? — Он ждёт, пока Карл обдумает услышанное, и продолжает: — Ты правда веришь, что кому-то здесь важно, два у тебя глаза или один? Твоему отцу? Или той тёлке с катаной? Или какой-нибудь горячей цыпочке с мозгами?       — Ох-хо… До заднего сиденья у тебя ещё не доходило, да пацан? — Рик, конечно, крутой отец, но забыл, что воспитывает не просто Робинзона, умеющего среди зомби выживать, а нормального парня. Ниган сочувственно присвистывает; да и выбор у пацана не велик. Вокруг куча баб постарше, они горячие, конечно, но там небось куча моральных заёбов в башке. С таких станется поднять визг насчёт педофилии, пока пацан мается. Эх, где только сейчас его жёнушки; Фрэнки бы провела для парня мастер класс. Да он любую бы дал — для Карла не жалко.       Гуманные рассуждение прерывает неуверенное покашливание; непривычно смущённый Карл переступает с ноги на ногу:       — Вообще-то… её зовут Анна. Она немного старше, но иногда мне кажется, что она… что я ей вроде как нравлюсь.       Ого! Ниган подтаскивает к решётке стул: разговор, похоже, будет долгим; раз Рик занят, он не против взять часть родительских обязанностей на себя.       — Вот как? И на какой ты базе, парень?       Карл непонимающе молчит, и Ниган закатывает глаза: пацан определённо нуждается в помощи знающего мужика.       А вот сам Рик ни с кем груз родительства делить не собирается, о чём и говорит Нигану на следующий же день глухим от с трудом сдерживаемого гнева голосом, требуя не лезть к его сыну.       — Ри-ик! — Ниган разводит ладони в стороны, демонстрируя дружелюбие и абсолютную безобидность. — Как я могу лезть к твоему сыну, когда ты так изобретательно со мной разделался? Сидя в этой дыре, я опасен не более чем весенняя бабочка!       Рик неожиданно улыбается, не усмехается саркастически, не выдавливает из себя больную, насквозь фальшивую улыбку, как раньше. Он улыбается по-настоящему. Улыбка исчезает быстро, но Ниган успевает сохранить её в памяти: потеплевший голубой взгляд, прорезавшиеся морщинки вокруг глаз, дрогнувшие уголки губ. Он прячет это воспоминание бережно, словно редкую бейсбольную карточку в карман. Потом достанет полюбуется, в плохой день.       — Весенние бабочки отличаются прожорливостью и жадностью, так что сравнение ты подобрал верно, но Карл…       — Приходит сюда по доброй воле, — перебивает Ниган, — так что запрещать надо ему, а не мне.       Рик молчит, и до Нигана доходит:       — Ты запрещал, да? Только вот нашла коса на камень?       — Я просил своего сына держаться от тебя подальше. И попрошу снова, — признаётся Рик; вид у него почти что удручённый. Ну да, подростковое упрямство перебарывать — это тебе не зомби отстреливать.       Ниган молчит, не хочет нарушать этот момент: он и Рик разговаривают. По-настоящему. Не хочется ляпнуть лишнее и всё испортить, но Рик уже поворачивается, чтобы уйти, и Ниган не знает, как сделать так, чтобы он задержался ещё немного. Чтобы пришёл ещё.       — Рик, — зовёт он в непреклонную спину, — Рик, я не чудовище.       Рик уходит, не обернувшись.       А Карл появляется на следующую ночь, и на следующую; и его длинные волосы собраны в хвост, открывая лицо. Они обсуждают некую Анну и желание Карла уехать в Хиллтоп. Насчёт того, что Анна рано или поздно раздвинет ноги, Ниган не сомневается, а вот то, что Рик выпустит сына из гнезда, весьма сомнительно. Он подбадривает Карла насчёт девчонки, выбирая выражения, разумеется, предупреждает, что отец вряд ли его отпустит.       — Он беспокоится о тебе, парень, но, может, это и не плохо?       Рик приходит нечасто и всегда интересуется, как с Ниганом обращались, кормили ли его, не пытались ли пристрелить по-тихому.       — Ты обо мне беспокоишься или своим не доверяешь? — хмыкает Ниган, а в одну из встреч задаёт вопрос, не дающий покоя уже давно: — Как там твоя правая рука? В смысле Дэрил? Знаешь, мне нравился этот парень, а то, что я с ним делал… Ты ведь понимаешь, что я был должен? Просто правила такие, ничего личного, и я даже рад, что он вовремя от меня свалил.       — Спасибо за беспокойство, с Дэрилом всё в порядке, он и Дуайт сейчас в Святилище, показывают твоим бывшим людям, как можно жить по-человески, без пыток, — сухо отвечает Рик, глядя словно полицейский с плаката, призывающий не пить за рулём, но Ниган услышал главное для себя: бомжа нет в Александрии и Рик не особенно скучает по его сальным патлам.       Рик приходит редко, но приходит, и коллекция драгоценных карточек в памяти пополняется. Вот Рик посмотрел с интересом, вот на мгновение устало прикрыл глаза, прислонившись плечом к стене. Вот внимательно слушает, даже кивает, соглашаясь. Короткие моменты, совсем мимолётные, где-то приукрашенные, частью додуманные, но Ниган хранит их со страстью сумасшедшего коллекционера, из тех что готовы продать невинность дочери за антикварное блюдце. Он встаёт у самой решётки, небрежно опираясь на прутья, чтобы не упустить ни одной детали, иногда прикрывает глаза и делает глубокий вдох, старается учуять запах Рика. Иногда даже кажется, что удаётся почувствовать горьковатый аромат, и рот заполняется слюной, а в паху тяжелеет. Рик, настороженно сузив глаза, делает шаг назад и старается соблюдать дистанцию.       — Ты не сбежишь, Ниган, даже не пытайся. — Ниган видит, как подрагивают пальцы правой руки в опасной близости от кобуры, и хрипло смеётся.       Дни идут… Хорошие дни, плохие дни. У Карла всё неплохо с той самой Анной, во всяком случае пацан уже на первой базе, и не очень с возможностью уехать из Александрии; у Нигана всё плохо с Риком, а про возможность вырваться из чёртовой клетки можно и вовсе забыть. Иногда он теряет контроль и в бешенстве трясёт намертво впаянные в бетон прутья, иногда ему кажется, что ещё немного и он сойдёт с ума. В такие дни мысль расшибить себе голову о бетонный пол кажется очень привлекательной. Разумной. Единственно правильной.       Дни идут. А потом случается чудо, настоящее ёбанное боженькой сделанное чудо: в день стрижки-помывки толстуха, пунцовая после короткой беседы с ним, уметается прочь в такой спешке, что забывает запереть решётку. Ниган сначала не верит: жизнь это не Санта Клаус и подарками не разбрасывается, а вот что он головой поехал — вполне может быть. Но нет. Вот она дверь, чуть приоткрыта, вот после лёгкого толчка уже и нараспашку. Ниган тяжело оседает на стул, глядя в гостеприимно распахнутую коварную дверь. Порог он не переступает, понимает, что если перешагнёт его, если выйдет за пределы клетки, то назад уже не вернётся, останется только переть вперёд танком, а дальше-то что?       Нужно дождаться темноты и уходить; придётся, конечно, свернуть несколько шей там, на улицах Александрии, но это ерунда; главное, что он больше не в клетке, никто не заставит его срать в ведро, мыться под прицелом, жрать по часам, считать шаги от стенки до стенки, считать минуту до прихода…       — Ах ты ж сука… — Он смотрит перед собой. Уйдёт сейчас — всё будет кончено. Не будет больше Рика. Их коротких бесед. Ниган не врёт себе: он любит власть, кайфует оттого, что держит в своих руках чужие жизни, иногда в прямом смысле. Ему нравится строить новое, создавать собственный мир со своими правилами и законами. Он, конечно, вырвется, он выживет, наберёт себе новых ребят, назовёт их красиво, не Спасители, так Разрушители или Мстители…       …Но Рика больше не будет. Всё, что у него останется, — воспоминания, которые постепенно сотрутся из памяти, а потом время сотрёт и то, что он испытывает к Рику. Ниган не знает, каким словом обозначить это чувство; любое из тех, что он слышал: интерес, уважение, привязанность, страсть, желание, — слишком неполное, или мелкое, или пафосное. Неважно, как это чувство называется, оно есть, и пытаться отрицать его или попытаться справиться с ним всё равно, что запихивать ногой солнце обратно за горизонт — глупо, а дураком Ниган никогда не был. Если он уйдёт сейчас, то всё проебёт, поэтому он остаётся сидеть, глядя на эту сучью распахнутую дверь, потому что хочет дать шанс себе, дать шанс Рику. Они будут строить новый мир вместе.       Так он и сидит, глядя в насмешливо скалящийся дверной проём, когда приходит Рик, ничего не подозревающий, а потому беззащитный сейчас. Не предупреждён — так и не вооружён, верно? Ниган не может отказать себе в удовольствии порисоваться и продемонстрировать исключительно мирные намерения:       — Привет, Рик? Как день прошёл? — Улыбка у него исключительно дружелюбная.